-Ага.

"Лежит у меня на сердце".

-Ага.

- Оставь это.

-Хорошо.

Долгое время никто из нас не двигается.

На потолке нет утка. Это мой потолок — гладкая краска, трещина в одном углу, которая появилась с тех пор, как я переехала. Лампа в прихожей отбрасывает на пол желтый прямоугольник. Рука Тая поднимается и опускается в такт моему дыханию.

- Я должна сказать ему завтра.

- Я знаю.

— Даже несмотря на то , что он ...

- Я знаю.

— Я чуть не потеряла его, и мне все еще нужно...

- Я знаю.

— Мама сказала: " Я останавливаюсь.

- Скажи мне, что сказала мама.

"Она сказала, что я бегун. И я сказал, что знаю. Она сказала, что разница между бегством и пребыванием заключается в том, что стоимость бега заключается в том, что у вас никогда ничего этого не было, а стоимость пребывания - в том, что вы теряете это позже. И она сказала, что предпочла бы иметь моего отца и потерять его, чем никогда его не иметь.

- Это похоже на твою мать.

- Она копила это десять лет.

- Я знаю.

- Откуда ты знаешь.

"Потому что я наблюдал, как твоя мать наблюдала за тобой в течение многих лет, Ханна".

"О".

-Ага.

Удар.

- Твоя рука собирается оставаться там всю ночь?

- Если ты этого захочешь.

- Я этого хочу.

-Хорошо.

Мы долго лежим так. Мое тело слишком переполнено чем—то, чтобы заснуть - больше не страхом, не желанием. Слово, которого у меня пока нет. Такое слово, как остаться, если бы оставаться тоже было глаголом. Я остаюсь. Впервые в моей взрослой жизни я остаюсь: в постели, с мужчиной, в городе, со своей семьей, в разгар кризиса, не планируя никуда уезжать.

В два часа ночи на тумбочке у кровати жужжит мой телефон. Тай на дюйм приподнимает голову.

-Твой телефон.

- Я вижу это.

Это мама.

Мама: Состояние Кэла стабильное. Спящие. Я в больнице. Я останусь на ночь. Иди спать, Ханна. Я люблю тебя.

Я прочитал это дважды.

Я: Я тоже тебя люблю. Спасибо. Скажи ему, когда он проснется, что я приду утром.

Она отвечает почти сразу.

Мама: Тай с тобой.

Я смотрю на телефон. Я смотрю на Тая. Я печатаю.

Я: Да.

Мама: Хорошо. Скажи ему, что я люблю его.

- Моя мама говорит, что любит тебя.

Его глаза закрыты, рука все еще на моей груди. На его лице появляется нечто такое, чего я никогда не видел - ни улыбки, ни хмурого выражения, ничего такого, чему можно было бы дать название. Это лицо мужчины, которого любила мать, в которой он нуждался годами, даже не сказав об этом.

- Скажи ей. Очень мягко.

- Скажи ей что.

- Скажи ей, что я тоже ее люблю.

Я набираю:

Я: Он тоже тебя любит.

Мама: Я знаю. Иди спать.

Я кладу трубку. Рука Тая не двигается.

- Я собираюсь рассказать Кэлу завтра. В больнице.

- Тебе не обязательно делать это там.

- Я знаю. Я собираюсь. Потому что, если я не сделаю это там, я сделаю это во вторник, а во вторник я сделаю это в среду. Я должен сделать это завтра".

- Ты хочешь, чтобы я кончил.

Я думаю об этом — Тай в ногах больничной койки Кэла, пока произношу предложение. Кэл, потрясенный, впервые слышит это, когда Тай находится в палате. Лицо Кэла. Что справедливо по отношению к каждому из них и ко мне.

"Нет. Я хочу сделать это один. А потом я хочу позвонить тебе. Мы с тобой сделаем следующую часть вместе, но ту, что касается рассказа, я должен сделать один. Я тот, кто должен это сделать ".

-Хорошо.

- Не потому, что тебя не должно быть в комнате.

-Хорошо.

"Потому что сначала он должен услышать это от меня. Не видеть, как ты стоишь там, пока я это говорю. Ему нужно услышать свою сестру, а когда он перестанет злиться на сестру, он сможет увидеть тебя ".

"Хорошо, Ханна".

"Правильно ли я это делаю?"

"Да". Его большой палец касается моей груди. "Потому что это то, что ты пыталась понять с тех пор, как решила рассказать ему, и ты только что поняла это без шуток. Ты все делаешь правильно".

Я утыкаюсь лицом ему в плечо.

Я сплю крепко и не шевелясь, так, как спишь ты, когда твое тело наконец верит, что человек рядом с тобой не уйдет, пока ты под кайфом. Я уже много лет так не спал.

Утром Тай все еще здесь, его рука на моей груди.

Я просыпаюсь и смотрю на него — он спит. Его лицо потеряло терпение, которое сохраняло неделями. Во сне это просто лицо. В уголке его рта виднеется небольшая морщинка от улыбки. Его волосы в беспорядке. Он мой.

Я долго лежу и смотрю на него.

Потом я встаю. Готовлю кофе. Одеваюсь. Я не бужу его. Я пишу записку на обороте продуктового чека — Еду в больницу. Позвоню тебе после. — Х. — и оставляю это на подушке рядом с его рукой, а сама иду сказать брату то, о чем не говорила ему годами.

Ты

Я

просыпаюсь в семь утра в постели Ханны Ларсен, ее сторона пуста, а на подушке лежит чек из магазина.

Еду в больницу. Позвоню тебе позже. — Х.

Я прочитал это дважды. Я читаю ее почерк так, как раньше читал ее заметки на полях академических учебников, глядя на маленький завиток ее буквы и твердую точку над i, и я кладу квитанцию в задний карман, завариваю кофе с плохой французской прессой мамы Ларсен и жду.

Она звонит мне в десять.

"Он не в себе. Он под чем—то - не может продолжать фразу. Его выписывают в полдень. Я пытался начать. Он засыпал на полуслове. Я ему не говорила.

-Хорошо.

- Я собираюсь отвезти его домой. Уложите его в постель. Дайте ему поспать. В два у него физиотерапия — страховая компания направляет к нему амбулаторного специалиста. Я попрошу маму прийти на помощь. Я хочу сказать ему сегодня вечером. Когда он проснется. Когда я не буду говорить это зомби ".

-Хорошо.

- Мне нужно, чтобы тебя не было сегодня днем дома у моей мамы. Если меня не будет дома , а ты будешь там, я не смогу ...

- Я знаю. Я не буду.

"Я напишу тебе, когда".

"Хорошо, Ханна".

- Ты злишься? - спросил я.

"Нет".

- Ты бы сказал мне, если бы это было так.

- Я не сержусь. Ты все делаешь правильно. Удар. "Дыши".

"I'm — "

-Хорошо.

Она вешает трубку.

Я иду на работу. Технически, у меня выходной, но Харрисон уже написал, чтобы я приехал в участок, потому что Дерек хочет отчитаться, а у нас не хватает одного медика из-за отсутствия Ханны. Середину понедельника я провожу в отсеке, натягивая шланг, проверяя инвентарь для извлечения, потому что мои руки должны быть на металле, выполняя мелкие административные действия, которые пожарный делает в часы после неудачного вызова, когда никто не готов говорить об этом вслух. Ривера приходит около половины второго с бутербродами. Райли приходит около половины второго, садится на капот спасательной машины и ни о чем меня не спрашивает, что является ее способом спрашивать меня обо всем. Дерек молчит, что не в его характере.

В три часа я осознаю, что на мне та же рубашка, в которой я была прошлой ночью у Ханны, и что она пахнет ее мылом. Я иду домой. Принимаю душ. Я меняюсь.

В четыре пятьдесят одну мне пишет Ханна.