Я закрываю глаза. Я сплю полтора часа.

Когда я просыпаюсь, барбекю будет через тридцать шесть часов, и я изо всех сил стараюсь не думать о том факте, что на парковке будет восемьдесят человек с грилями, и Кэл будет одним из них, и резиновый цыпленок Дерека, и мы тоже.

Райли появляется на станции 7 в гражданской одежде, что является событием. Райли в гражданской одежде в середине смены означает, что Райли здесь на том, что я бы назвал досугом для расследования.

Она находит меня за кофейником, не подавая виду, что находит, и это часть того, почему она хороша в своей работе.

- Бреннан. Есть минутка?

Это не вопрос. У меня есть секунда.

Она провожает меня до аппаратного отсека и прислоняется к двигателю 7 в позе, которая ничего не говорит, смотрит на меня с выражением, которое ничего не говорит, и мягко спрашивает: "Ты хорошо спишь в эти дни, Бреннан?"

-Да.

-Нормально питаешься?

-Да.

"Чья зубная щетка у тебя в ванной?"

Я открываю рот. Я закрываю его. Я ничего не говорю целых две секунды, а это на две секунды дольше, чем потребовалось бы человеку, ничего не скрывающему.

Райли улыбается — не дружелюбной улыбкой, улыбкой женщины, которая только что подтвердила гипотезу, не задав вопроса, который бы ее подтвердил.

- Это все, что мне было нужно. Она хлопает меня по плечу, возвращается на кухню, наливает себе кофе и выходит из здания. Вся встреча занимает считанные минуты.

Целую минуту я стою в аппаратном отсеке, пытаясь что-то восстановить, и не могу, потому что Райли Притчард только что допросил меня, не задав ни единого вопроса, который был бы уместен в суде. Она знает то, что знает. Насколько я могу судить, я ничего не могу с этим поделать.

Ханна

Я

отправляю сообщение в четыре пятьдесят одну утра, а потом сорок пять минут сижу за кухонным столом в темноте и пытаюсь вспомнить единственное правильное решение, которое я когда-либо принимал.

Я не могу придумать ни одного.

Список плохих решений, напротив, обширен. Я могу назвать их в хронологическом порядке. В девятилетнем возрасте: пытаюсь погладить платье, пока оно на мне. Пятнадцатилетний: не смотрю на гроб. Восемнадцатилетний: убеждаю Кэла, что он может ехать домой с вечеринки, когда никто из нас не чувствует ног. Девятнадцать лет: Тай Бреннан, три месяца, кладовка, двуспальная кровать, рубашка, которую я взял с собой в Портленд и больше ни разу не надевал, потому что каждый раз, когда я смотрел на нее, у меня перехватывало дыхание. Возраст с девятнадцати по двадцать девять: Портленд, Портленд, Портленд, череда неудачных свиданий, сформировавшихся в точности так, как не соответствовали той части Тая, которой мужчина передо мной не был.

Двадцать девять лет: Коппер-Ридж. Главная. Шкаф для белья. Кухня с потухшей лампочкой на крыльце, где я сказала мужчине своей жизни, что не могу пообещать ему свидание за то, что он расскажет обо всем моему брату.

Двадцать девять лет: сообщение в четыре пятьдесят одну утра следующего содержания: Я не позволю тебе встать с постели.

Я смотрю на свой телефон.

Хорошо, он прислал ответ. Просто Хорошо.

Я знаю "О'кей" Тая Бреннана лучше, чем полные предложения большинства людей. Я составляю их каталог с девяти лет. Окей с точкой - это терпение. Окей без точки - это согласие. У этого Окей были месячные. Этот О'Кей был мужчиной, державшим дверь открытой и не говорившим мне, как долго он сможет ее удерживать.

Я выпиваю два стакана воды подряд, затем делаю то, что отказывалась делать уже несколько недель — недель с субботнего вечера на кухне станции, когда я поцеловала его, а он поцеловал меня в ответ, и ни один из нас не произнес этого вслух, недель раздеваний в бельевых шкафах, разговоров на кухне и особой дисциплины притворяться на людях — иду в свою спальню, закрываю дверь, ложусь лицом вниз на подушку и думаю о Тае.

Не думай о разговоре о Тае.

Подумай о Тае.

Как он смотрел на меня на моей кухне два часа назад. То, как он сказал, что я не создан для этого, и я знал, как вы понимаете, когда чайник замолкает, что он имел в виду именно это. То, как он проехал через весь город в четверг, сел за мой столик и попросил то, о чем он заслужил право просить, а я сказала, что мне нужен сегодняшний вечер, и что я сделала с сегодняшним вечером, так это провела его, отказываясь позволить себе то, что в первую очередь привело его на мою кухню.

Я беру трубку. Я не пишу ему.

Я сплю целый час. Я мечтаю об академии — не о шкафу, не о классной комнате, о Тае через проход со своим дурацким университетским блокнотом, делающем заметки к лекции, которую я не могу слышать. Этот сон не о сексе. Это еще хуже. Это сон, в котором он поворачивается и что-то говорит мне одними губами, но я не слышу, что он говорит, и он терпелив к этому, как терпелив был ко всему.

Я просыпаюсь в семь десять и иду на работу.

Смена - ерунда. Два звонка — поскользнулся в закусочной и боль в груди, которая оказалась чрезвычайно агрессивным буррито. Тай находится на другой станции. Мы не пересекаемся. Это означает, что я провожу все двадцать четыре часа, не видя его, и не видеть его, как выясняется, хуже, чем видеть его, потому что, когда я вижу его, у меня, по крайней мере, есть возможность смотреть на него, а не на те части станции, которые принадлежат ему. Его шкафчик. Кофеварка, которую он ненавидит. Место на диване, где он сидит, когда читает книгу, которую прочел четыре раза.

Райли замечает, что я пялюсь на шкафчик Тая, как на оракула.

- Пойдем пообедаем со мной.

— Я принес ...

- Пойдем пообедаем со мной, Ханна. Ее тон звучит как заявление.

Мы заказываем ланч. Райли заказывает для нас обоих, потому что она в настроении. Она задает мне три вопроса о Кэле, два о моей матери и ноль о Тае, откуда я знаю, что она знает. Я ем сэндвич и не чувствую вкуса.

- Ты какой-то тихий.

- Мм. - Она снова наливает себе воды.

- Хочешь совет?

"Нет".

-Хорошо.

Она ест свой бутерброд, не дает советов и садится рядом со мной. На двадцатиминутной отметке она встает, чтобы налить себе чаю со льдом, а на обратном пути останавливается и, не глядя на меня, говорит:

- В темноте хуже. Что бы это ни было. В темноте всегда хуже.

- Это для пожарных или для жизни?

- Да. Она снова садится.

Я люблю Райли Причард.

Моя смена заканчивается в семь утра. Я еду домой, принимаю душ, готовлю чашку кофе, который не пью. Тай не писал мне с тех пор, как все в порядке. Двадцать шесть часов В порядке. Он не собирается писать. Он сказал то, что собирался сказать. Он будет ждать.

Я отправляю ему сообщение в семь сорок три.

Я: Ты дома?

Он отвечает меньше чем через минуту.

Тай: Да.

Я: Можно мне подойти?

Три точки. Три точки. Три точки.

Тай: Да.

Квартира Тая находится над магазином автозапчастей на Третьей улице. Серо-голубой ковер. Диван, который он унаследовал от своего отца. Книжная полка полнее, чем должна быть у любого тридцатитрехлетнего мужчины. Два растения на подоконнике — базилик и помидор, оба живые, за обоими явно ухаживают, - и что—то в этих растениях сломает меня, если я буду смотреть на них слишком долго, поэтому я этого не делаю.

Он открывает дверь в футболке, спортивных штанах и без очков, с усталым видом, который появляется из-за того, что он принципиально не спит. Он отступает назад. Я вхожу и закрываю за собой дверь, потому что закрывать дверь - это то, зачем я пришел сюда.