Она издает звук. Смеется или всхлипывает. И то, и другое.

- — и притворяйся. Я больше не могу притворяться. Вот где я нахожусь.

"Тай".

- Именно это я и хотел сказать.

- У тебя руки дрожат.

-Ага.

- Я вижу их отсюда. Ее голос очень тих. - Хотя твое лицо все еще совершенно плоское.

-Ага.

- Как ты это делаешь? - спросил я.

- Я не знаю.

- Это неестественно. Но она смеется не надо мной. Она смотрит на меня так же, как в академии в ту ночь, о которой я не могу говорить, — с полной, яркой, ужасающей ясностью — и она не пытается отвлечься, не начинает шутить, не находит кульминации.

- Ханна. Скажи что-нибудь.

- Я думаю.

-Хорошо.

- Не торопи меня.

- Я не тороплюсь.

- Я слышу, что ты не торопишься.

"Ханна".

- Заткнись.

Ее лицо в движении, очень маленькое, очень сдержанное. Ее рот что-то обдумывает и отбрасывает. Ее глаза бросают взгляд на кофейник и обратно. Ее рука лежит на краю столешницы, там, где ламинат приподнялся от износа, и теребит его.

Затем она пересекает пространство между нами.

Это одна панель прилавка. Может быть, четыре фута. Она пересекает его так же, как десять лет назад пересекала комнату в общежитии — без особого предупреждения, в манере человека, который принял решение и которому больше не о чем думать.

Она кладет обе руки мне на плечи и смотрит на меня снизу вверх.

"Тай".

"Ханна".

- Мне нужно кое-что сказать.

-Хорошо.

"Я сохранил упаковочный лист. Я отправил тебе рубашку по почте. Я хранил ее десять лет. Я нашла его в коробке из-под обуви в прошлом месяце, когда собирала вещи перед переездом, посмотрела на него, подумала о том, чтобы выбросить, передумала, положила обратно в коробку и упаковала. Сейчас он стоит в гараже моей матери.

-Хорошо.

- Именно это я и хотел сказать.

-Хорошо.

- Я скучаю по тебе. - Ее руки сжимаются на моих плечах.

-Хорошо.

"Тай".

-Ага.

— Могу я ...

-Ага.

Она целует меня.

Она целует меня так, как целовала в кладовке в двадцать три года, — как женщина, которая не уверена, что сделала правильный выбор, но все равно сделает его. Ее руки скользят от моих плеч к подбородку, ее большие пальцы находят уголки моего рта, как будто она десять лет не замечала специфической топографии моего лица, которая, как я знаю, у нее есть. Ее волосы пахнут сэндвичем Харрисона, радиостанцией и особым шампунем, которым она пользовалась еще со времен академии. Она выше, чем я помню, или я разучился определять рост, или и то, и другое.

Я целую ее в ответ.

Я целую ее в ответ с дисциплиной, которой у меня нет, с моими руками, все еще пахнущими мылом для мытья посуды — одна лежит на столешнице, другая на ее пояснице, поверх ее фирменной синевы, на том месте, куда десять лет назад я положил руку, когда хотел, чтобы она знала, что я рядом. Она знает эту руку. Она издает тихий звук напротив моих губ, означающий признание, и мне тридцать три года, и впервые за десять лет я целую женщину, в которую влюблен, а не дублершу.

Она отстраняется.

Ее лоб прижат к моей груди, руки сжимают ворот моей форменной рубашки. Я чувствую ее дыхание.

"О боже мой".

-Ага.

- Мы на станции. Она не поднимает головы.

-Ага.

- Кэл в шестидесяти футах отсюда, на койках.

-Ага.

— Мы ...

-Ага.

Она отходит назад резким движением человека, которому необходимо немедленно дистанцироваться от огня, облокачивается на противоположную стойку, закрывает лицо обеими руками и смеется — настоящим смехом, — а я наблюдаю за этим. Я очень долго был хорош в дисциплине, и мне надоело быть хорошим.

"Я потеряю всю свою карьеру", - говорит она, уткнувшись в свои руки.

-Это не так.

— Я собираюсь ...

"Ханна".

"Что".

- Посмотри на меня.

- Нет. Я сейчас заплачу.

-Хорошо.

"Я парамедик. Мы не плачем на работе. Это есть в руководстве".

- Я знаю.

Она все равно смотрит на меня. Она немного плачет — еле-еле, челюсть сжата, глаза очень яркие, все еще наполовину смеется. Комедия и эмоции, слившиеся в одном лице, оттесняют друг друга в борьбе за первенство, оказываясь где-то посередине, как выражение лица женщины, которая только что приняла бесповоротное решение на привокзальной кухне.

- Иди сюда.

" Тай "

- Иди сюда.

- Ты иди сюда.

"Прекрасно".

Я в три шага пересекаю кухню и обнимаю ее. Она утыкается лицом мне в грудь, а я кладу подбородок ей на макушку, и она беззвучно плачет, уткнувшись в мою форму. Затем она отстраняется, вытирает лицо рукавом, шмыгает носом и берет себя в руки так, как может только Ханна Ларсен — чисто физической силой своего решения, — оставляя лишь малейшие следы слез.

-Хорошо.

-Хорошо.

— Мы собираемся ...

Дверь двухъярусной комнаты с грохотом распахивается.

У нас есть полторы секунды. Мы используем это. Ханна отходит, и я поворачиваюсь, очень спокойно, и продолжаю вытирать тарелку. Ханна поворачивается к кофейнику, наливает чашку — черную, себе — не замечая, что кофейник пуст и она ничего не наливает — и встает у стойки спиной к дверному проему, расправив плечи с безупречным профессиональным спокойствием.

Входит Дерек в носках, шаркая ногами.

- Кто-нибудь доел остатки сэндвича Харрисона? - спросил я.

- Нет. Оно в холодильнике.

"Почему это в холодильнике?"

- Харрисон поставил это в холодильник.

"Харрисон - святой".

"Харрисон - святой", - соглашаюсь я.

Дерек открывает холодильник, выпрямляется с контейнером и, кажется, не замечает никого из нас. Он полусонный и полностью сосредоточен на сэндвиче.

- Спокойной ночи, Бреннан.

- Спокойной ночи, Дерек.

- Ларсен. Он поворачивается.

"Дерек".

-Кофе?

- Попробую уснуть, - говорит Ханна.

- С полной чашкой кофе.

"Принюхиваюсь".

- Ты странная женщина.

- Спасибо тебе, Дерек.

Он шаркающей походкой выходит. Дверь койки с грохотом закрывается.

Ханна выдыхает. "Нас поймают".

-Ага.

- Это была удача.

"Это был Дерек, который был Дереком".

"Тай".

-Ага.

- Мне нужно идти.

-Хорошо.

— Мы не можем ...

- Я знаю.

- Мы собираемся разобраться с этим. Ее глаза не отрываются от моих. - Хорошо?

-Ага.

"Тай".

"Что".

- Я все еще в деле.

-Я тоже.

Она уходит со своей чашкой "ничего", идет по коридору и исчезает в комнате с койками.

Я стою на кухне, положив руку на столешницу, долгую минуту. Я вытираю блюдо, которое не нуждается в сушке, убираю его, выключаю свет и сажусь за стол в темноте. Холодильник гудит так, как раньше гудел холодильник в академии. Я закрываю лицо руками.

Я тихо смеюсь, уткнувшись в ладони.

Это настоящий смех. Первый настоящий, который я позволил себе за последние десять лет.

Ханна

N

полет первый: Я провожу инвентаризацию с Таем, наедине, в комнате для брифингов, в полночь.

Это бумажная смена. Два блокнота, две чашки кофе, три коробки с принадлежностями для скорой помощи, которые нужно занести в электронную таблицу. Первые сорок минут мы делаем это молча. Я не отрываю глаз от коробки. Он не отрывает глаз от таблицы. Ни один из нас не поднимает глаз. Мы являемся профессионалами в том смысле, в каком умеют быть только пожарные на тихой станции в полночь.

Через сорок три минуты мы одновременно беремся за одну и ту же ручку на столе. Наши руки не соприкасаются. Они подходят достаточно близко, чтобы я могла почувствовать тепло его костяшек в воздухе вокруг моих. Я беру ручку. Он берет другую ручку. Мы возвращаемся к нашим клипбордам.