Ханна

T

y не уходит.

Он отвозит меня обратно из Миссулы на своем грузовике, одна рука на руле, другая на центральной консоли, там, где моя рука. Поездка занимает час. Я ничего этого не помню. На шоссе темно. Где-то в окрестностях Лоло на обочине дороги есть лоси, и я смотрю на них и не замечаю, что это лоси, пока мы не проезжаем пять миль, и я решительно говорю в лобовое стекло: "Это были лоси".

- Да, - говорит Тай.

Мы не разговариваем всю оставшуюся дорогу.

В десять пятьдесят восемь мы подъезжаем к дому моей матери.

-Наверху.

-Хорошо.

- Со мной.

-Хорошо.

Я поднимаюсь по лестнице босиком, когда вспоминаю, что на мне туфли. Тай стоит у меня за спиной. Дверь закрывается. Мои ботинки для явки стоят у коврика — я не знаю, когда я получил свои ботинки для явки. Весь вечер в заикании.

- Мне нужно что-нибудь съесть.

-Хорошо.

-Я не собираюсь ничего есть.

-Хорошо.

- Сначала я приму душ.

-Хорошо.

- Пойдем со мной.

-Хорошо.

Ванная комната маленькая, душевая с занавеской. Я включаю воду и стою спиной к Таю, пока снимаю форму. Он стоит, прислонившись спиной к раковине, и никто из нас не прикасается друг к другу, и никто из нас не произносит ни слова. Воде требуется много времени, чтобы нагреться. Я просунул под нее руку — моя рука дрожит — и говорю, не оборачиваясь:

- У меня трясутся руки.

- Потому что ты обратился за медицинской помощью к своему брату. Его голос тихий позади меня.

— Это ...

"Ты проделала хорошую работу, Ханна".

-Хорошо.

- Ты это сделал.

Он обходит меня — не для того, чтобы обнять, просто убавляет воду на полградуса. Он знает мою температуру. Он ставит его и отступает назад.

Мы долго не разговариваем.

Я под водой. Он позади меня. Его рука на моей спине, не двигается — теплая тяжесть между лопатками. Вода льется на нас обоих, и мои волосы прилипают к лицу, и я снова плачу, но не так, как плакала в его постели тем утром. Это плач поменьше и уродливее. Это крик женщины, которая за последние несколько часов чуть не потеряла своего брата — технически, она его не потеряла, — но которой показали, как шоссе показывает людям вещи, как будет выглядеть его потеря. Которой пришлось самой подкладывать под него доску. Которая не может этого не видеть.

Рука Тая не отпускает мою спину.

- С ним все будет в порядке. У моего уха, очень тихо.

- Я знаю.

— Сотрясение мозга 2-й степени...

- Я знаю, Тай.

-Я знаю, что ты знаешь. I'm — "

- Я знаю, что ты делаешь. Спасибо.

-Хорошо.

- Не говори больше ничего разумного.

-Хорошо.

Я оборачиваюсь. Мое лицо в грязи. Вода теплая. Его лицо — это то лицо, на которое я смотрю целую вечность - мокрое, волосы прилипли ко лбу, те же глаза — и он здесь не с каким-то планом. Он здесь, потому что я попросила его об этом. Он здесь, держит меня за руку, потому что я попросила его об этом. Он больше ничего не делает.

-Прикоснись ко мне.

" Ханна ... "

-Прикоснись ко мне, Тай.

— Вы ...

"Я не в порядке. Я не собираюсь быть в порядке. Я не хочу говорить об этом. Я хочу, чтобы ты прикасался ко мне. Не исправляй меня. Прикоснись ко мне так, как ты прикасался ко мне вчера утром.

- Вчера. Он наклоняет голову. - Это было сегодня утром, Ханна. Вчера было барбекю.

"О боже мой".

-Ага.

- Это было вчера.

- Это было вчера.

— В этом есть все ...

-Ага.

-Прикоснись ко мне.

Он знает.

Дело не в спальне. Это душ с пластиковой занавеской, вода начинает остывать, и мы двое на четырехфутовом пространстве, держимся за руки друг за друга, потому что мир чуть не отнял третью ножку штатива, на котором мы балансировали годами. Штатив закачался. Единственный ответ, который мое тело может сгенерировать на это колебание, - это держаться.

Он обнимает меня.

Конкретно.

Внимательно.

Он знает, что делает. Он знает это с двадцати трех лет. Он не утратил осознания за те десять лет, что мы не прикасались друг к другу. Если уж на то пошло, осознание этого стало для него еще хуже, потому что Тай Бреннан, оставшись наедине с тем, что ему дорого, обращает на это внимание тем сильнее, чем дольше он это отрицает, — и память обо мне, которую он пронес через десятилетие, когда не прикасался ко мне, превратилась во что-то, под чем мне очень трудно сохранять равновесие.

- Я чуть не потерял его.

- Я знаю. Его рука скользит по моей пояснице.

— А если бы я ... если бы я ...

- Ты этого не делал.

— Если бы я это сделал, я бы тоже потерял тебя, потому что ты бы ... ты бы...

"Ханна".

- Ты бы ушел со станции. Ты бы...

"Ханна".

— Ты бы ушла от меня , потому что я была бы его сестрой , и ты была бы причиной , и я ...

Он выключает воду. Он заворачивает меня в полотенце, не выходя из ванны, — обеими руками обхватывает меня, — а потом берет мое лицо в ладони и говорит с той особенной прямотой, которая выводила меня из себя неделями:

- Я бы не ушел. Я был бы с тобой завтра. С тобой послезавтра. На той кухне с твоей матерью, так, как я был на той кухне с детства, наблюдая, как она переживает худшее, что когда-либо случалось с ней во второй раз. Я бы никуда не пошел. Потому что она моя вторая мать , а ты ...

-Ненадо.

—Ты ...

"Тай".

"Ты мой человек, Ханна".

Полотенце поддерживает меня. Его руки на моем лице поддерживают меня.

Я плачу сильнее, чем когда-либо плакала перед другим человеком за годы, прошедшие после смерти моего отца, — как женщина, которая берегла это так же, как моя мать берегла свою речь, — и он улавливает все это. Он не говорит больше ни одной разумной вещи. Он не говорит мне, что все будет хорошо, и не просит меня дышать, и когда я могу дышать, я поднимаю руку, кладу мокрые ладони на его подбородок и притягиваю его рот к своему.

- Пойдем со мной в постель.

-Хорошо.

Кровать есть кровать.

Лампу, на этот раз, выключаю я — я ни перед кем не притворяюсь, и мне не нужен свет, чтобы засвидетельствовать все это, — но я оставляю включенным свет в холле, так что черты его лица все еще видны, особая серебристая линия вдоль подбородка.

Это не драка.

Это не решение.

Это не гравитация.

Это очень медленный, очень обдуманный разговор между двумя телами, которые затаили дыхание.

Он разворачивает полотенце так, как вы разворачиваете подарок, с которым не собирались торопиться. Он укладывает меня, потом себя, и он не торопится — особенно не торопится. Он позволяет мне быть тем, что диктует скорость, и скорость, которую диктую я, - это скорость женщины, которая провела час в больничном коридоре, которая провела часы до этого, набирая номер на скорости шоссе, наполовину наблюдая, как истекает кровью ее брат, и которой нужна не гравитационная версия этого, а нежность.

Он дарит мне нежность.

Он дарит мне нежность так же, как наливает кофе: тщательно, без комментариев, столько раз, сколько мне нужно.

Между делом он произносит мое имя.

Не как реплика. Как подтверждение.

Ханна, когда я отвожу взгляд от его лица. Ханна, когда у меня перехватывает дыхание в плохом смысле. Ханна, когда это зацепляет по-хорошему. Имя - это якорь. Это тянет меня обратно в комнату каждый раз, когда моя голова пытается вернуться к гравию. За все годы знакомства со мной он никогда не произносил мое имя так много раз за одну ночь. Я считаю их случайно. К тому времени, когда все закончится, я сбился со счета, в чем весь смысл, в чем то, что он делает, и что работает.

Потом он ложится на спину рядом со мной, его рука лежит на моей груди.

-Твоя рука.