Ривера видит это первым.

Ривера кричит: "ЧЕЛОВЕК РАНЕН".

Мы с Дереком бегом преодолеваем разделительную полосу.

Вот что я сделаю в следующие шестьдесят секунд.

Я не думаю о Ханне.

Я не думаю о том, является ли Кэл моим лучшим другом.

Я не думаю о том, что мы с ним сделали.

Я думаю о GCS. Пульс. Дыхательные пути. Прикреплена ли его голова к шее так же, как это было две минуты назад. Я опускаюсь на гравий. Я проверяю его зрачки. Они реагируют. Он вне игры.

"Кэл".

Ответа нет.

"Кэл".

Ничего. В двух дюймах от его лица. Слышно его дыхание. Слышен пульс на сонной артерии. Плечо безошибочно отделено — сустав торчит под воротником его рубашки, где его быть не должно. Кровь в его волосах. Много крови. Из рваных ран на голове течет кровь, как обычно. Его глаза открыты.

"Кэл".

"Бреннан?"

"Да".

- Мое плечо. У него грубый голос.

- Я знаю.

"Ой".

- Я знаю.

— Неужели моя голова ...

- Голова в порядке. Тебя подрезали.

"Грузовик".

"Грузовик".

"Идиот".

"Да".

"Хорошо". Его глаза снова закрываются. Дыхание ровное. Зрачки хорошие.

Я слышу Ханну раньше, чем вижу ее.

Она стоит в двух футах позади меня и говорит голосом, которого я не слышал с тех пор, как ей было пятнадцать и капитан ее отца подошел к двери: "Тай. Двигайся."

Я двигаюсь.

Ханна делает свою работу.

Ханна Ларсен, парамедик, лежит рядом со своим братом на гравии шоссе 12, ее руки делают маленькие точные движения, которые делают руки, когда пациент - это еще и человек, которого ты любил дольше всех, и она не может позволить ни одному факту помешать им обоим. Она снова проверяет его зрачки, пальпирует шею, надевает шейный воротник. Она вызывает доску. Руиз возвращается бегом. Она руководит вторичным отделением так же, как руководила отделением Морин, — быстрее, если уж на то пошло, злее к себе по этому поводу, потому что она не позволяет имени пациента влиять на алгоритм, которому ее обучали.

Я стою, повернувшись к ней спиной, потому что взгляд на ее лицо прямо сейчас сломал бы что-то в нас обоих, что мы не можем позволить себе сломать на этой обочине шоссе.

Я возвращаюсь к грузовику. Я делаю свою работу.

Пенопластовое покрытие выдерживает. Грузовик больше не трогается с места. Компания, производящая пропан, отправляет средства защиты двадцать три минуты спустя. Второй водитель загружается и отправляется. По радио сообщают, что Морин уже находится в больнице штата Миссула и спрашивает медсестер о ветчине. Шеф полиции Родригес прибывает через тридцать пять минут, в воскресенье на собственном грузовике, потому что у нее тоже сработал пейджер. Она стоит на обочине в бейсболке и без всякого выражения наблюдает за происходящим целых пять минут. Затем она подходит ко мне.

"Положение дел с Ларсеном".

"Направляется в больницу Миссулы. Состояние стабильное. Вероятно, сотрясение мозга. Плечо вывихнуто", - говорит Ханна, делая шаг вперед.

"Тяжесть сотрясения мозга".

- Неизвестен. При отправлении в сознании. К моменту погрузки - пятнадцать GCS.

Родригес поворачивается ко мне. - Ты руководил эвакуацией?

- Да, сэр.

Она поворачивается обратно к Ханне. - Ты очистила Морин за считанные секунды?

- Да, сэр.

- Вы оба молодцы. Она на мгновение замолкает. - Бреннан.

"Шеф".

- Когда ты закончишь здесь, отправляйся в больницу. Ты стоишь за дверью палаты Кэла, пока его сестра не скажет тебе, что ты можешь войти. Ты не пытайся войти раньше этого".

- Да, сэр.

Она смотрит на меня на секунду дольше, чем шеф полиции смотрит на своих парней.

- С ним все будет в порядке.

- Да, сэр.

- Я видел и похуже.

- Да, сэр.

- Тебе разрешено дышать.

Я дышу. Один раз. Я кладу руку на капот спасательной машины, чтобы хоть на секунду удержаться на ногах — никто, кроме Родригес, этого не видит, — она кивает и уходит, а я возвращаюсь на линию.

Остальная часть сцены занимает еще девяносто минут. Поездка обратно на станцию занимает двенадцать. В кабине тихо — никто не разговаривает, по радио передают новости Морин (состояние стабильное, операция удалась) и Кэла (сотрясение мозга 2 степени, ночь на наблюдении, плечо вправлено в полевых условиях, операция не требуется). Испытываемое облегчение не вызывает дара речи. Руки Дерека на руле немного дрожат. Я ничего не комментирую. Он тоже.

Мы добираемся до дома, разбираем оборудование. Родригес в бухте. Она смотрит на каждого из нас, пока мы проходим мимо — подсчет, который шеф делает каждый раз, когда экипаж возвращается домой, небольшая физическая проверка тел. Когда ее взгляд останавливается на мне, она вздергивает подбородок: уходи. Я ухожу.

Я еду в Миссула Дженерал.

В восемь пятьдесят семь воскресным вечером, все еще в своей очереди, потому что я не зашел переодеться, я стою в коридоре перед комнатой 314, где мой лучший друг отсыпается после сотрясения мозга с перевязью на плече.

Ханна в комнате. Кэла нет. Позвонили их матери, она в часе езды.

Ханна выходит в девять ноль три, тихо закрывает дверь и смотрит на меня. Она плакала в какой-то момент в течение последнего часа и перестала, удерживая прекратившийся плач на ниточке, которую я вижу отсюда.

Мы не разговариваем.

Она подходит ко мне, утыкается лбом в мою ключицу и остается там.

В коридоре плохое флуоресцентное освещение. Женщина, толкающая тележку с бельем. За тремя другими дверями еще трое людей в трех других степенях худшего дня в чьей-то жизни. Коридору наплевать на нас с Ханной. Нам наплевать на коридор.

- С ним все в порядке. Ее голос проникает в мою аудиторию.

- С ним все в порядке.

— Я почти ...

- Ты этого не делал.

- Я собиралась сказать ему сегодня. Она делает глубокий вдох. - Я припарковалась у его дома в четыре тридцать семь.

- Я знаю.

- Я собирался сказать ему, Тай.

- Я знаю.

— А потом пейджер ...

- Я знаю.

— А теперь ...

- Я знаю.

Она не заканчивает предложение. Ей и не нужно. Предложение такое: Я не могу сказать ему сегодня вечером. И еще: я собирался, а потом мир чуть не забрал его, и я не могу забрать его снова своими собственными словами.

Я знаю.

Я держу ее в коридоре больницы Миссула Дженерал у комнаты 314, пока ее мать едет к нам из Коппер-Риджа, и я не говорю ей, что ей все еще нужно рассказать, а она не говорит мне, что сделает это. То, что стоит между нами в этом коридоре, - это особое молчание двух людей, которым в качестве предварительного просмотра вручили версию наихудшего сценария — и мы оба рассматриваем ее на свет, рассматриваем со всех сторон и приходим к одному и тому же выводу: мы не можем продолжать делать что-либо из этого так, как делали это раньше. Мы не собираемся. Следующие сорок восемь часов докажут это.

"Тай".

-Ага.

"Отвези меня домой. Не к себе, не ко мне - я имею в виду Коппер-Ридж. Главная. Просто отвези меня домой".

— Твоя мама ...

- Она будет здесь через сорок пять минут. Кэла нет. Здесь нечего делать. Мне нужно, чтобы меня здесь не было".

-Хорошо.

Она отстраняется. Ее лицо все еще мокрое. Она смотрит на меня.

- Я чуть не потерял его.

- Я знаю.

- Я не собираюсь его терять.

- Я знаю.

- Я тоже не собираюсь тебя терять. Ее глаза не отрываются от моих. - Это был не вопрос.

-Хорошо.

- Отвези меня домой, Тай.

-Хорошо.

Я отвожу ее домой. Я не ухожу.

Позади нас, в номере 314 отеля Missoula General, мой лучший друг отсыпается после сотрясения мозга и еще не знает — не узнает еще двадцать два часа, не узнает до тех пор, пока коробка с курицей кунг пао не упадет на пол его собственной кухни, — что человек, державший за руку его сестру в том коридоре, был тем же человеком, который молча держал ее с 2016 года, и тишина на исходе. Не потому, что нас поймали. Потому что мир почти отнял его у нас, и мы не хотим позволить этому отнять нас друг у друга в любой версии, где он живет, и притворяемся, что это не так.