"Я не тот человек, который остается".

- Я знаю.

- Я не знаю, как это делается. Я смотрела, как это делает моя мама. Я смотрела, как она... - Она замолкает. Она делает это челюстью. "Я наблюдал, как она ждала моего отца каждый раз, когда он был на смене. Я наблюдал, как она притворялась, что это ей ничего не стоило. А потом однажды это стоило ей всего, и всего дома просто — напросто. Я знаю, что ты собираешься сказать. Я тоже собираюсь подключить радио. Я собираюсь быть тем, кто заберется в кузов грузовика посреди ночи. Я понимаю. Вот почему я знаю. Я собираюсь быть тем, кто заставит кого-то ждать, и я собираюсь быть тем, кому тоже придется ждать, потому что работа не прекращается ни для кого из нас. Это просто двоится. И я не могу быть своей матерью. Я не могу быть своим отцом. Я не могу быть ими обоими в одном доме. Я не собираюсь сидеть за кухонным столом всю оставшуюся жизнь, ожидая, войдет ли мужчина, которого я люблю, обратно в дверь, и я также не собираюсь заставлять его это делать ".

— Ханна... - я протягиваю к ней руку.

- Не надо. Она качает головой.

- Я собирался сказать "хорошо".

"Скажи это так, как будто ты это имеешь в виду".

"Хорошо". Я серьезно. Я не знаю, как еще это понимать.

Она целует меня. Это не прощальный поцелуй. Такой поцелуй дарит тебе человек, который все еще пытается отговорить себя от ухода и знает, что у него ничего не получится. Он длится дольше, чем следовало бы. Когда она отстраняется, ее глаза мокрые, и она не собирается позволять им долго оставаться влажными, потому что Ханна Ларсен не из таких женщин.

Она отстраняется первой. - Кэл никогда не должен узнать.

-Хорошо.

- Я серьезно, Тай. Никогда. Ни через год, ни через десять, никогда. Ее руки сжимаются на моих плечах всего на секунду, прежде чем она отпускает меня.

-Хорошо.

- Пообещай мне.

В мире царит особая тишина, которая наступает прямо перед тем, как ты даешь обещание, которого не должен давать. В ней есть смысл. Я слышал это дважды в своей жизни, и оба раза речь шла о женщине, в которую я был влюблен.

- Я обещаю.

Она берет сумку. Перекидывает ее через плечо. Логотип, нанесенный задом наперед, у нее над сердцем, а бирка на шее сзади, и она прекрасна в том смысле, что мне потребуется много времени, чтобы прийти в себя, и она не оглядывается, когда открывает дверь.

Она делает паузу.

- Для протокола. Ее голос тихий, обращенный скорее к дверному косяку, чем ко мне. - Я бы сказала "да". Если бы ты спросил меня в шестнадцать. Если бы ты спросил меня на кухне у моей мамы в то лето, когда я, наконец, стал выше ее. Если бы ты был смелым тогда.

Я смотрю ей в затылок. - Я не знал, что тебе это интересно.

- Я знаю.

- Теперь я знаю, что это так.

"Да". Удар. "В этом-то и проблема".

А потом она выходит из моей комнаты в общежитии в моей рубашке. Я сажусь на край кровати при сорокаваттном освещении и слушаю, как хлопает пожарная дверь в конце коридора, и снова хлопает, потому что на лестнице раздается эхо, которого я никогда раньше не замечал. Я буду замечать это каждый раз до конца дня.

Когда она уходит, рубашка все еще вывернута наизнанку.

Я говорю себе, что это та часть, когда я встаю, выключаю верхнюю лампу, ложусь спать, а завтра просыпаюсь пожарным.

Вместо этого я сижу там, пока жалюзи не становятся серыми.

В какой-то момент я переезжаю. Я ставлю чайник на плиту, которой у нас в общежитии быть не должно, завариваю чашку плохого растворимого кофе, и пью его черным, как она его пьет, и говорю себе, что завтра начну проект по забвению Ханны Ларсен.

Что касается сроков реализации проекта, то они крайне оптимистичны.

Ханна

P

День обиды

Коппер-Ридж, Монтана

Десять лет, три недели и примерно два часа спустя я стою на парковке станции 7 с чашкой черного кофе в руке, и мое сердце делает то, на что я его не уполномочивал.

"Прекрати", - говорю я ему.

Мое сердце продолжает делать то же самое.

Кофе из "Пик Гущерс", маленького магазинчика размером с коробку из-под обуви на углу Пайн и Третьей, с зеленым навесом и владельцем, который никогда не разговаривает. Я остановился там по дороге сюда, потому что сказал себе, что мне нужен кофеин, и я сказал себе, что останавливаюсь там не для того, чтобы задержать свой вход на станцию 7 на шесть с половиной минут, и обе эти вещи были ложью, но, по крайней мере, это была ложь, которую мне не нужно было произносить вслух.

Женщина за стойкой приготовила кофе прежде, чем я успел произнести хоть слово. Я не знал ее. Она знала меня. У нее были татуировки на рукавах и такой зрительный контакт, который заставил бы занервничать полицейского, проводящего допрос, и она сказала: "Ты вернулся", - ровным и правдивым голосом, не требующим от меня ответа.

"Я вернулся".

- На этот раз по-настоящему? - спросила она.

Я уставился на нее. - Я был здесь дважды, три месяца назад.

- На этот раз по-настоящему? Терпение в ее голосе принадлежало женщине, которая раньше задавала этот вопрос чужим сестрам.

- На этот раз по-настоящему.

- Вкусно. Она подвинула кофе через стойку. - Черный.

— Как ты ... - я не договорила.

- Мне сказал Кэл.

- Кэл знает, какой кофе я заказываю?

- Кэл говорит. Он болтун.

Позже я узнал, что это было отличительной чертой моего брата. Разговорчивость. Бесконечные, веселые, рассеянные, исполненные добрых намерений разговоры, приводящие в бешенство. Но в тот момент, в семь сорок семь утра, когда желтое солнце поднималось над горным хребтом, я расплатился точной сдачей, потому что женщина за прилавком выглядела как человек, который уважает точную сдачу, и вышла с моей чашкой.

Надпись от руки на ее фартуке гласила, что ее зовут Нора.

Я уже мог сказать, что Нора мне понравится. Это было проблемой. Я вернулся в Коппер-Ридж не для того, чтобы любить кого-то нового. Я вернулся, потому что моя мать испугалась, но оказалось, что это пустяки, как говорят в семье Ларсенов, то, что мы не обсуждаем, и потому что я использовал все имеющиеся в моем арсенале предлоги, чтобы не возвращаться домой, и сбежал. Портленд больше не собирался меня удерживать. Моей матери шестьдесят четыре, и она одинока, моему брату тридцать три, и он тоже одинок, и я был единственным, кто мог вернуться, поэтому я вернулся.

Я вернулась не за ним.

Я вернулся не ради Тая Бреннана.

Я репетировал эту фразу в своей голове четыре месяца, и я буду репетировать ее всю оставшуюся жизнь, если потребуется, потому что это рабочий принцип моего нынешнего существования, и это необязательно.

Я вернулся не ради Тая Бреннана.

Кофе горячий. Станция прямо передо мной. Над раздвижными дверями отсека на кирпичном фасаде написано буквами "СТАНЦИЯ 7", достаточно старыми, чтобы два поколения пожарных из Коппер-Риджа подретушировали краску. Двигатель поблескивает в открытом отсеке, хромированный и красный, и мужчина в спортивных штанах и черной футболке прислоняется к его капоту с тряпкой, и мой мозг услужливо решает сообщить мне, что этот мужчина - Тай.

Это не так. Это парень с вьющимися волосами и нашивкой с именем Делука. Делука видит меня. Делука машет рукой. Делука, я скоро пойму, машет на все рукой.

Я машу в ответ, как взрослый человек. Кофе вылетает в мусорное ведро по пути к дверям. Я не могу зайти с чашкой кофе из магазина, о котором у каждого пожарного в Коппер-Ридже уже есть свое мнение. Я пока не хочу выглядеть как женщина с преданностью.

В раздевалке пахнет так, как пахнут мужчины, которые работают в зданиях, зарабатывая на жизнь, то есть мылом, кофе, старым оборудованием для явки и специфическим запахом пота в середине смены, который на самом деле не так уж неприятен, если вы выросли в таком доме. От моего отца пахло так. Я могу опознать резиновые сапоги и спидометр за три комнаты отсюда.