-Я не спал.

-Я тоже этого не делал. Я смотрю на его кухню через открытую дверь — две перевернутые кружки на кухонном полотенце, буханка хлеба на кухонном столе, квартира, принадлежащая человеку, который кормит себя сам. - Я здесь не для того, чтобы говорить о Кэле.

-Хорошо.

- Мне нужно, чтобы ты это знал.

-Хорошо.

- Я собираюсь подумать о Кэле завтра. Сегодня вечером... " Я замолкаю, потому что я сказал "сегодня вечером", а сейчас семь сорок семь утра, и мне приходится немного посмеяться над собой, что я и делаю. "Этим утром. Я не думаю о Кэле этим утром. Я здесь, чтобы не думать о Кэле этим утром".

" Ханна ... "

"Я ни на что не соглашаюсь. Я не заключаю никаких сделок. Я приехал сюда, припарковался, поднялся по лестнице и постучал - вот и весь план.

-Хорошо.

- Перестань говорить "хорошо".

-Хорошо.

Я закрываю лицо обеими руками и смеюсь в них — невеселым смехом, смехом женщины, которая сворачивала налево со всех доступных обрывов и наконец приземлилась где-нибудь мягко.

Он подходит ближе. Не до конца. Наполовину.

- Посмотри на меня.

Я смотрю на него.

Его глаза - это те самые глаза, которых я избегала неделями, и десять лет, и всю оставшуюся жизнь вместе взятую, и в слабом утреннем свете из его прихожей они особого серо-коричневого цвета влажной коры. В них нет ничего защитного. И с ясностью, которая приходит только после бессонницы, я понимаю: то, чего я боялась, - это не того, что Кэл узнает.

Вот чего я боялся.

Смотрю на Тая Бреннана и вижу, как он оглядывается назад, без каких-либо стен, которые я возводил всю свою взрослую жизнь.

— Могу я... - говорю я и не заканчиваю, потому что его губы оказываются на моих губах раньше, чем я это делаю, так же, как спичка не попадает на бумагу, пока не окажется.

Это не кухонный коридор. Это не бельевой шкаф. Это его спальня, через две комнаты отсюда, с аккуратно заправленной кроватью, потому что он мужчина, который заправляет свою постель. Его простыни мягкие. У него включена лампа. Он не выключает лампу, и это первое, что я замечаю — что лампа остается горящей, что я смотрю на него, а он смотрит на меня, что спрятаться негде. Мой мозг из академии, и мой мозг из Портленда, и мозг из недели в Коппер-Ридже - все тянутся к шутке, но шутка не приходит, и вместо этого я слышу, как я говорю очень тихо:

- Ты должен понять, что я думал об этом десять лет.

- Я знаю.

- Не— не как извращенец. Я имею в виду... — Он уже готовился отклониться.

"Ханна".

-Да?

- Я знаю.

Его руки знают мои ребра так же, как мои знают его челюсть. Мне снова девятнадцать и двадцать девять сейчас, обе вещи верны одновременно, чего я не знала, что может случиться в теле. Он вспоминает. Он запомнил все — маленькие глупости, точку у меня за ухом, внутреннюю сторону локтя, линию плеча — и добавил новые, потому что я не девятнадцатилетняя я, а он не двадцатитрехлетний он. Мягкость его талии я не помню. Маленький серебристый шрам на левом бедре - новый. Мои собственные новые вещи - список длиной в милю, и у меня нет времени стесняться, потому что он заносит их в каталог, как будто они не новые, как будто это просто моя текущая карта.

- Я не хочу отклоняться.

- Тогда не надо. Он говорит это мне в ключицу.

- Я не знаю, как этого не делать.

- У тебя все хорошо получается.

У меня не все в порядке. У меня все наоборот. Я делаю то, чего не делала в своей взрослой жизни, а именно позволяю мужчине смотреть на меня и иметь мнение о том, что он видит. У Тая есть свое мнение. Его мнения заметны и особенно благоприятны. Он произносит их не так сумбурно, как мужчины в моих портлендских спальнях. Он произносит их, прижимаясь губами к моей ключице, положив руку на тазовую кость, особым спокойным тоном, которым он говорит все — ровно, правдиво и без риторики.

— Ты... - начинает он.

-Ненадо.

"Ханна".

"Если ты скажешь что-нибудь слишком приятное, я заплачу, а я не плачу во время секса. У меня есть правила".

- У вас есть правила на этот счет?

- У меня во всем есть правила, Тай, о которых ты знаешь.

-Хорошо.

-Хорошо.

Он этого не говорит.

Он также не перестает смотреть на меня.

Я позволил ему.

Где-то между лампой и потолком я перестаю отслеживать шутки. Я перестаю отслеживать свое лицо. Я перестаю отслеживать, делает ли мое левое колено глупости. Я перестаю следить за тем, веду ли я себя романтично, практично, в отчаянии или как женщина, которая не позволяла ни одному человеческому существу видеть себя без маски с тех пор, как ей исполнилось пятнадцать и капитан ее отца постучал в дверь.

Он произносит мое имя всего один раз.

Только один раз.

То, как он сказал это через будку в Пик-Граундс, в среду утром, когда я не мог подобрать шутку.

Ханна.

Я говорю "его".

Я не помню, когда в последний раз произносил его полное имя без иронии — Тай с прикрепленными к нему доспехами. Я говорю это сейчас, без брони. Это звучит глупо. Это звучит затаив дыхание. Он слышит это. Он не комментирует это. Его рука на моей челюсти делает комментарий за него.

Есть момент. Я не могу его описать. Я описывал все на протяжении двадцати девяти лет, и этот конкретный момент не описывает. Это момент, когда расстояние, которое я специально выстроил — шесть кварталов между домом моей матери и Водоразделом, девятьсот миль между Коппер-Ридж и Портлендом, десять лет между двадцатью тремя и тридцать тремя годами - рушится, как рушатся здания на тренировках в академии, все сразу, изнутри.

Я плачу.

Я плачу, что противоречит всем моим правилам, и Тай ничего не говорит по этому поводу, только кладет руку мне на затылок и говорит: "Еще раз, Ханна", и я плачу сильнее, потому что он не спрашивает меня, что случилось. Все в порядке. Дело не в том, что что—то происходит неправильно, а в том, что на секунду это оказалось именно тем, чего я боялся, и это было больше, чем я мог вынести.

Послесловие.

Лампа все еще горит. В углу на потолке небольшое пятно от воды, отдаленно напоминающее утку. "Ле Карре" лежит на его прикроватной тумбочке лицевой стороной вниз с треснувшим корешком. На полу стоит бутылка воды. Он лежит на спине рядом со мной, положив руку мне на живот, и мое лицо мокрое.

- Я сожалею об этом.

-Ненадо.

- Это было нечто. Обычно я не...

"Ханна. Прекрати извиняться".

-Хорошо.

Некоторое время мы дышим.

- Я ни разу не отклонился.

- Нет. - Он говорит это как факт.

- Не знаю, могу ли я этим гордиться.

- Так и есть.

- Это— - я неопределенно указываю на утку на потолке. - Это то, чего я избегал.

- Что это? - спросил я.

"Не быть смешным. Смотреть на кого-то и заставлять его оглядываться в ответ".

- Думаю, да.

- Я мог бы привыкнуть к этому. - Вдох. Еще один. - Это было страшное предложение.

- Я знаю.

"Я собираюсь пошутить секунд через тридцать, потому что должен".

- Не торопись.

Проходит тридцать секунд. Я думаю о базилике и помидорах на его подоконнике. Я думаю о том факте, что Тай Бреннан поддерживает растение базилика живым в квартире на втором этаже в Монтане. Я думаю о том факте, что я влюблена в мужчину, который поддерживает жизнь растения базилика и проехал через весь город в девять сорок пять, чтобы сказать мне, что он не может продолжать заниматься этим в темноте.

"Ваш базилик процветает".

-Ага.

- Это совершенно неразумный базилик, Тай. Этот базилик...

"Ханна".

"Да?"

- Я рад, что ты пришел.

-Я тоже.

"Это была шутка?"

- Нет. Шутка продолжается.

-Хорошо.