"Тай".

"Я не прошу тебя сделать это завтра. Это был неудачный выбор слов. Я прошу тебя согласиться, что мы собираемся это сделать — до того, как он найдет другой способ. Потому что он собирается найти другой способ, Ханна. Барбекю в субботу, и половина участка удивленно поднимает брови, а Джемма...

- Джемма? Она поднимает голову.

- Она нашла нас. В среду. В бельевом шкафу.

- О боже мой, я совсем забыла.

"Она отнеслась к этому спокойно. Она подруга. Но она канарейка. У нас закончились канарейки. Дерек собирается выяснить это случайно к субботе. Кэл собирается во всем разобраться, потому что его лучший друг и его сестра корчат такие гримасы, каких он никогда не видел ни у кого из нас. Его радар не будет сломан навсегда, Ханна — он сломан, потому что источником информации является он сам.

Она пристально смотрит на меня. - Ты много думал об этом.

- Я совсем не спал.

"Хорошо".

Она садится через стол и одним пальцем подтягивает роман к себе, крутя его на месте так, как раньше крутила ручку, когда думала. Я узнаю это вращение. Я не собираюсь комментировать вращение.

"Я в ужасе", - говорит она. "Я особенно боюсь очень специфической вещи, которая заключается в том, что я говорю Кэлу, и Кэл смотрит на меня так, как люди смотрели на похоронах моего отца — как будто то, что они хотят исправить, уже сделано — и он говорит что—то вроде "Я понимаю", но он этого не делает, а потом у нас Рождество, на которое он не приходит, и моей маме приходится притворяться, и вся эта история с Ларсеном — весь дом, вся ... "

Она замолкает.

То, о чем она умалчивает - то, что скрывается за этим, — оседает на мне. Потому что я точно знаю, о чем идет речь в остальной части предложения. Я жил внутри оставшейся части этого предложения в течение десяти лет.

Семья Кэла с незапамятных времен стояла на трех ногах: его мать, Ханна и я. Не я в общепринятом смысле этого слова — я из-за воскресных обедов, из-за стула, который его мать поставила в первый год и никогда не ставила обратно, из-за похорон, барбекю и запеканок, которые я ела за ее столом всю жизнь. Если я стану мужем Ханны, я перестану быть избранным братом Кэла и стану шурином Кэла, что звучит как небольшое изменение, но таковым не является, потому что шурин - это не то, что братья. Зять - это то, кем становится мужчина, который раньше был твоим другом, после того, как женится на твоей сестре. Кэл рассчитает это примерно за четыре секунды, когда она скажет ему. Он будет смотреть на меня, и на Ханну, и на стул, и он собирается убрать меня со стула, и через неделю у него будет две ножки. Ножек не хватит ни для табурета, ни тем более для семьи.

- Да, - говорю я.

" — разваливается на части. И это сделал я. Я. своими решениями. Я разрушил семью своей матери. А ты сидишь и говоришь "да".

"Потому что я носил в себе именно этот страх в течение десяти лет. Мне приходилось планировать Рождество с учетом этого. Я проехал мимо дома твоей матери со скоростью сорок миль в час, потому что боялся, что она увидит меня и что-нибудь узнает. Я мысленно извинилась перед Кэлом примерно миллион раз, пока мы ели за одним столом. Я знаю."

Она закрывает глаза. Вращение прекращается.

- Чего ты хочешь от меня сегодня вечером?

"Я хочу, чтобы ты сказал, что ты согласен".

- Я в деле.

"О самом рассказе".

"Тай "

- Ты сказал, что ты в деле.

"Я участвую в — в том, чтобы быть вместе. В отношениях. Этот— - Она разочарованно жестикулирует — тот же жест ветряной мельницы, который она сделала, когда в девять лет разбила мамину запеканку и не смогла извиниться. " ... это. Я в этом замешан".

"Хорошо".

"Но".

"Да?"

- Я не могу обещать тебе свидание.

- Я ни о чем не прошу. Я прошу тебя согласиться, что мы расскажем ему. Не в моем расписании — в том, где это происходит до того, как вселенная заставит это сделать ".

Она долго смотрит на меня. Вращение начинается снова, снова останавливается.

- А если я не соглашусь?

"Ханна".

- Нет. Ты. Искренне. Что происходит?

Я отвечаю не сразу. Не потому, что не знаю. Потому что ответ сидел у меня в груди сорок восемь часов, и я не сказал его даже чайнику.

"Я не могу продолжать это делать. Я бы не ушел со станции. Я бы не оставил тебя каким-либо значимым образом. Но я не мог продолжать сидеть в бельевом шкафу. Я не создан для этого".

- Но вам было тогда двадцать три?

"В двадцать три я был создан для того, чтобы быть тем, кем ты хотел меня видеть. Сейчас мне не двадцать три".

Она вздрагивает.

Я хотел бы взять свои слова обратно. Я не могу.

— Я не имел в виду ...

- Ты это сделал.

- Я так и сделал.

"Хорошо".

На кухне очень тихо. Под дверью жужжит лампочка на крыльце, похожая на умирающего жука.

- Мне нужно подумать. Мне нужно, чтобы ты ушел. Она поднимает руку, прежде чем я успеваю заговорить. - Не навсегда. Не так, как — сегодня. Мне нужна сегодняшняя ночь.

"Хорошо". Я встаю, колени болят, как бывает, когда ты сорок пять минут сжимал квадрицепсы, сам того не замечая. Я подхожу к двери, останавливаюсь и оборачиваюсь.

- Если я тебе понадоблюсь, позвони. В любое время. Я серьезно.

"Почему ты всегда делаешь так, чтобы ненавидеть тебя было трудно?"

- Я и не пытался.

- Я знаю.

"Спокойной ночи, Ханна".

- Спокойной ночи.

Я подхожу к грузовику и не завожу его. Я сижу на водительском сиденье, не поворачивая ключ в замке зажигания, смотрю на гаснущую лампочку на крыльце, пытаясь оценить, выиграл ли я что-нибудь или только что поднес спичку к сооружению, на строительство которого потратил десять лет голыми руками.

Мой телефон жужжит.

Ханна: Не говори, что я должна сообщить Кэлу к определенному дню.

Я: Я и не собирался.

Пауза. Три точки.

Ханна: Но ты бы встала с кровати.

Я смотрю на синюю дверь, на жужжащий свет и думаю о двадцатитрехлетнем мне, лежащем в двуспальной кровати в Орегоне и ожидающем сообщения от девятнадцатилетней нее, которое так и не пришло.

Я: Да.

Появляются три точки, которые остаются почти минуту.

Ханна: Хорошо.

Просто в порядке. Никаких дальнейших действий.

Я сижу в кабине своего грузовика на улице Ханны Ларсен в четверг вечером и смотрю на синюю дверь, пока на кухне не гаснет свет, а потом еду домой.

На моей собственной кухне, когда я разливаю остывший чай, завариваю новый, не пью его и стою у стойки. Новых сообщений не приходит.

Суть ультиматума в том, — я провожу ногтем большого пальца по краю столешницы, где потрескалась конопатка, — что ты должен чувствовать себя решительным. Вы должны чувствовать, что произнесенная вами фраза была закрытой дверью за вашей спиной. Я не чувствую решительности. Я чувствую себя человеком, который вложил боевую гранату в руку любимой и сказал ей, что она может держать ее или бросить, и в любом случае он будет стоять прямо здесь, когда она решит.

Я беру трубку. Кладу ее. Беру трубку. Кладу.

Я ложусь спать в два часа ночи и не могу заснуть.

В четыре пятьдесят одну утра у меня загорается телефон.

Ханна: Я не позволю тебе встать с кровати.

Я долго смотрю в потолок.

Я: Хорошо.

Это не соглашение. Это не график. Это женщина на темной кухне, отправляющая сообщение в четыре пятьдесят одну утра мужчине, который попросил ее сделать самую трудную вещь, которую она только может себе представить, и сообщение такое: Я не позволю тебе вставать с постели, и это не план, но это не "нет", и я приму его.