Ханна: Кэл спит. Физрук ушел. Мама здесь. Я собираюсь забрать кое-что из своей квартиры, а потом приду к тебе. Тридцать минут.

Я: Хорошо.

Ханна: Ты ешь?

Я: Нет.

Ханна: Я принесу еду на вынос.

В пять сорок три она снова пишет сообщение.

Ханна: Забыла свой ноутбук у Кэла. Сначала заезжаю туда. Еще десять минут.

Я: Хорошо.

В шесть ноль две она звонит.

- Ты не могла бы зайти к Кэлу? У него сломалась кофемолка, и я не могу приготовить ему кофе, потому что, когда он проснется, он в любую минуту может проснуться от боли, и я не хочу, чтобы он пытался варить одной рукой ...

- Я принесу свою мясорубку.

" Тай "

- Десять минут. Я приду, принесу кофемолку, мы перемолем ему кофе, я уйду до того, как он проснется.

-Хорошо.

Это, как у меня будет время рассмотреть позже, именно то решение, которое в ретроспективе имеет название и номер главы. Решение Гриндера. Ошибка понедельника. В ошибках, которые совершает мужчина во имя того, чтобы быть полезным женщине, которую он любит, есть особый привкус. Я уже совершал эту конкретную ошибку раньше, в академии, когда согласился — вопреки собственному суждению — затащить Ханну на ночные учения, на которые у нас не было разрешения присутствовать. Я не научился распознавать это лучше за последние десять лет. Некоторые мужчины становятся лучше. Я мужчина другого типа.

Я беру кофемолку. По привычке паркуюсь в квартале отсюда. Я поднимаюсь по черной лестнице дома Кэла так, как я ходила по ней годами, потому что годами мы с Кэлом пользовались черной лестницей — парадная лестница скрипит. Ханна впускает меня в дверь. Она расставляет кофейный сервиз. На ней фланелевое платье, которое не ее — это одно из моих, — и она не заметила, или не захотела замечать, и я не упоминаю об этом. На кухне пахнет имбирным супом, который она приготовила для Кэла. На столе еда на вынос из азиатского ресторана в бумажном пакете, кружка с горячей водой и чай в пакетиках, на стойке - бутылочка с таблетками Кэла, оранжевая и маленькая.

Это, если быть точным, самая сугубо домашняя сцена, в которой я участвовал со времен академии. Я наливаю горячую воду из чайника во вторую кружку. Ханна протягивает мне кофейные зерна. Я их перемалываю. Она разливает. Я разливаю воду по гуще кругами, которым она научила меня в академии, так, как она сказала мне это делать, потому что так получается кофе лучше, чем я готовил. Ханна стоит, прислонившись к столешнице, и смотрит на меня, ее волосы подняты, ноги босые, на ней моя фланель, кофе переливается в рожке, а в окно льется солнечный свет, как в кухне Монтаны в понедельник вечером, и Кэл Ларсен — мой лучший друг, самый громкий мужчина в Коппер—Ридже, брат женщины, которую я люблю, - выходит из своей спальни.

Коробка с курицей кунг пао в его здоровой руке падает на пол.

Коробка раскалывается. Цыпленок вылезает и скользит под диван — уходит под диван - коробка, перекатившись, останавливается у ноги Кэла. Кэл не смотрит на курицу. Кэл не смотрит на диван. Кэл смотрит на меня.

Он смотрит на меня.

Он смотрит на Ханну.

Он смотрит на кофе.

Он смотрит на мою фланель на ней.

Он смотрит на мою мясорубку, это моя мясорубка, которой он видел, как я пользуюсь ровно четыре тысячи раз за эти годы.

Он снова смотрит на меня.

Целую секунду он ничего не говорит, потому что Кэл не из тех мужчин, которым когда—либо нужна была целая секунда, за исключением тех случаев, когда сказанное является концом чего-то.

"Ханна".

— Кэл... - начинает Ханна.

"Ханна".

— Кэл, я собиралась ...

"Как долго".

Кофе булькает в рожке. От чайника идет пар. Булькает имбирный суп. Моя кофемолка лежит на кухонном столе. Моя фланель на его сестре. Мой лучший друг стоит в дверях в перевязи, на нем натерты мышцы, и он не кричит.

Главное - не кричать.

Кэл орет на жизнь. Кэл орет на телевизор. Кэл орет на меня каждый раз, когда я обыгрываю его в баскетбол. Кэл, стоящий в дверях, излучает особое спокойствие, которое я уже видел у него однажды — на похоронах его отца.

"Кэл".

- Не надо. Он не сводит с меня глаз.

"Кэл "

- Не надо, Бреннан.

"Кэл "

- Как. Давно.

Ханна не отошла от стойки. Ее рука лежит на конусе для переливания. Костяшки ее пальцев побелели.

"Шесть недель", - говорит Ханна.

— Шесть ...

- С тех пор, как я вернулся на станцию 7.

- Шесть недель, - повторяет Кэл, словно прикидывая, насколько это важно.

"Кэл "

- Шесть недель. Хорошо. Теперь он смотрит на меня, а не на нее. - Сколько, Бреннан.

-Шесть недель.

- Как долго? - спрашивает он очень тихо.

"Кэл "

- Я спрашиваю, как долго ты лгал мне о моей сестре. Ответ - не шесть недель, Бреннан. Потому что прямо сейчас в твоем лице есть что-то такое, что старше шести недель, и я видел это и на ее лице — за обеденным столом моей матери, много раз, на протяжении моей взрослой жизни. Я спрашиваю один раз. На моей собственной кухне. Потому что я заслуживаю ответа. Как долго.

Я открываю рот.

Я не нахожу способа сделать это короче.

- Еще со времен академии.

Кэл не двигается.

"Десять лет", - говорит он.

"Три месяца этого". Это звучит безжизненно, потому что безжизненность - единственный способ, который у меня есть. "Три месяца в академии. Потом она ушла. С тех пор мы не общались. Пока она не вернулась домой.

- Три месяца. Пока я учился в Пожарной академии штата Орегон. Его голос начинает срываться, что является версией Кэла о повышении. "Пока мы с тобой жили в общежитии вместе. Пока я называл тебя своим лучшим другом. Пока моя мама посылала тебе подарки на Рождество. Когда ты пришел к нам домой на День Благодарения и стоял в этом ...

"Кэл".

- Ты стоял в моей квартире, Бреннан. Шесть лет назад. В выходные установили мемориальную скамью моего отца. Три часа ночи. Я плакала на тебе, как ребенок, а ты сказал, что прикроешь мою спину. Ты сказал: "Кэл, я прикрою тебя". А ты был ... у тебя был ... за три года до этого ...

"Кэл".

" ... пока я ... "

— Кэл, послушай ...

- Послушай. Слово вырывается с трудом. - Ты хочешь, чтобы я послушал, Бреннан.

"Кэл".

- Так вот почему ты всегда готовишь ей кофе?

Я замираю.

На одну конкретную секунду кухня - это кофе, кипящий в рожке, и чайник, и ничего больше.

"Да". Потому что он спросил. Потому что он заслуживает того, чтобы спросить. Потому что, если я собираюсь стоять на этой кухне и слышать голос Кэла Ларсена, доносящийся до меня в самый худший момент его дружбы, я не собираюсь прятаться за мясорубкой. "Да, Кэл. Именно поэтому.

- Кофе в участке каждое утро. С тех пор, как она вернулась.

-Да.

- Это код.

- Так и есть.

- Ты был— у меня на глазах, Бреннан. У меня на глазах ты был...

-Да.

- КАЖДОЕ УТРО.

-Да.

- Это— - его глаза увлажнились. Не плач. Предрыдание человека, чей мозг заполняет каждое воспоминание о Тае Бреннане новым слоем. "Так вот почему ты ... Академия ... Ханна, так вот почему ты ... "

"Да", - очень тихо говорит Ханна.

- Ты поехала в Портленд из-за него.

-Да.

- Ты сказал мне, что пошел, потому что хотел работать в большой системе. Коппер-Ридж был слишком мал. Ты сказал...

- Я солгала, Кэл. - Она не отодвигается от прилавка. - Я солгала тебе. Я солгала маме. Я лгала всем в течение многих лет, потому что мне было девятнадцать, и я не могла понять, как стать такой женщиной, которая была влюблена в лучшего друга моего брата и все еще оставалась сестрой моего брата, и я не могла понять этого, поэтому сбежала ".