Рахимджон задавал вопросы только общего характера:

— А в какое время года тропы через те горы становятся особенно трудными?

— А как вы узнаёте заранее о состоянии перевалов?

Он слушал ответы, запоминая детали о маршрутах, о деревнях, где можно найти надёжный ночлег, и о том, какие патрули сейчас чаще всего встречаются на дорогах.

Дни проходили похожим образом. Рахимджон торговал на базаре, проводил время в чайханах и заводил новые знакомства. Он познакомился с ещё несколькими торговцами: один занимался коврами, другой — кожаными изделиями, третий поставлял верёвки и мешки. Каждый разговор давал новые крупицы информации: названия троп, имена старшин в кишлаках, слухи о том, где сейчас спокойнее, а где патрули стали активнее.

Он продолжал оставаться простым и дружелюбным купцом. Улыбался, шутил, иногда помогал соседям с тяжёлыми корзинами. Никто не видел в нём человека, который ищет что-то особенное.

Вечерами, вернувшись в караван-сарай, он делал короткие зашифрованные заметки в блокноте: имена новых знакомых, что они рассказали о тропах, о состоянии дорог и о том, как меняется торговля в последние месяцы. Ночью, когда в караван-сарае всё затихало, он иногда выходил через заднюю калитку к старому колодцу и отправлял короткие сообщения. Ответы из Центра приходили лаконичные: «Продолжай наблюдение. Собирай сведения постепенно».

Он понимал, что торопиться нельзя. Любое слишком прямое любопытство о грузах, идущих в британскую Индию, могло вызвать подозрение. Поэтому он продолжал действовать медленно и осторожно: торговал, слушал, запоминал. Шаг за шагом он встраивался в жизнь кабульского базара, становился своим среди торговцев и караванщиков.

Вскоре он уже знал имена почти всех постоянных посетителей чайханы на краю базара. Он знал, кто из них собирается в ближайшее время идти на север, кто предпочитает небольшие группы, кто имеет хорошие связи в северных провинциях. Он знал, какие товары сейчас лучше всего идут в Кабуле и какие лучше везти дальше на север.

Но о главном — о том, кто и как переправляет оружие или другие грузы через границу в британскую Индию — он пока не спрашивал. Он просто был здесь. Тихий, надёжный купец из Бадахшана по имени Мирзо Латифи.

Август продолжался. Город жил своей шумной жизнью, а Рахимджон Саидов продолжал свою тихую, незаметную работу.

Август 1938 года. Окраина Берлина, воскресенье.

День выдался тёплым, но не таким знойным, как предыдущие недели. Хансен вышел из дома ближе к полудню. На нём была простая светлая рубашка с короткими рукавами и тёмные брюки. Он дошёл до ближайшей станции, спустился по ступеням и смешался с редкими пассажирами выходного дня.

Вагон был полупустым. Несколько семей с детьми, пара пожилых женщин с корзинами и рабочие в выходных костюмах. Хансен сел у окна, глядя, как за стеклом мелькают туннели и станции. Поезд покачивался на рельсах, иногда издавая негромкий гул при торможении. Он думал о том, как быстро меняется всё вокруг. Ещё недавно такие поездки на метро казались обычным делом, а теперь каждая встреча с Зейдлицем требовала осторожности — даже в выходной.

Через полчаса он вышел на станции на северной окраине, где район переходил в более тихие улицы с низкими домами и небольшими фабриками вдалеке. Здесь Берлин выглядел проще: было меньше парадных фасадов, больше обычных людей, которые просто жили своей жизнью. Зейдлиц уже ждал у выхода — в такой же неприметной одежде, с газетой под мышкой. Они кивнули друг другу и пошли по улице в сторону небольшой забегаловки, известной среди местных как место, где можно недорого поесть и выпить.

Забегаловка занимала первый этаж углового дома. Над входом висела простая вывеска «Zum Alten Krug», а внутри пахло жареным мясом, пивом и табачным дымом. В зале стояли тяжёлые деревянные столы с лавками, на стенах висели старые плакаты с видами гор и несколько охотничьих трофеев. По воскресеньям здесь собирались рабочие, мелкие служащие и те, кто хотел просто провести день без лишних глаз. Сегодня народу было достаточно: за одним столом громко смеялись четверо мужчин в рубашках с закатанными рукавами, у стойки стоял парень с кружкой и рассказывал что-то бармену, а в углу семья ела горячее.

Хансен и Зейдлиц выбрали столик в дальнем конце зала — подальше от окна, но не в самом углу, чтобы видеть вход и при этом не привлекать внимания. Официантка, крепкая женщина лет сорока в белом переднике, подошла к ним почти сразу.

— Что будете, господа?

— Две большие кружки пива, — сказал Хансен. — И сосиски — по четыре порции с горчицей и квашеной капустой. Ещё тарелку с салом, ветчиной и кровяной колбасой. Хлеб свежий, если есть. И картофельный салат.

Зейдлиц добавил:

— И шнапс — по две рюмки для начала. Потом посмотрим.

Они дождались заказа молча, оглядывая зал. Люди вокруг веселились по-своему: кто-то стучал кружками, обсуждая футбольный матч, кто-то рассказывал анекдоты, от которых раздавался громкий смех. Когда официантка принесла поднос, стол быстро заполнился: две высокие кружки с пеной, дымящиеся сосиски на тарелках, миска с толстыми ломтями сала и ветчины, нарезанная кровяная колбаса, горка картофельного салата с майонезом и луком, свежий ржаной хлеб.

Они подняли кружки и чокнулись.

— За выходной, — тихо сказал Хансен.

Пиво было холодным, с приятной пеной. Они принялись за еду: Хансен отрезал кусок сосиски, обмакнул в горчицу и отправил в рот, запив пивом. Зейдлиц начал с сала — толстый ломоть с прослойками мяса приятно хрустел на зубах.

— Слышал новость про Ланге? — спросил Хансен, накалывая на вилку кусок ветчины. — На днях его сделали генерал-майором и заместителем Канариса.

Зейдлиц кивнул, жуя картофельный салат.

— Да. Рейхсканцлер ясно даёт понять, кто теперь решает дела в разведке. И это не Канарис, но и не Ланге, а лично он сам.

Зейдлиц взял рюмку шнапса, которую официантка только что принесла, и выпил одним глотком. Лицо слегка покраснело от крепкого напитка, но он тут же закусил куском кровяной колбасы.

— Ланге давно ведёт свою игру, это ясно. Но я не думаю, что его поставили заместителем именно для того, чтобы он обязательно вскоре занял место Канариса. Геринг вряд ли захочет так сильно кого-то усиливать. Скорее, эта должность для Ланге — как морковка у носа ослика. Канарис останется во главе, а Ланге будет в подвешенном состоянии: ближе к власти, но не на самом верху.

Хансен кивнул, разрезая очередную сосиску. Сок от неё потёк по тарелке, смешиваясь с капустой.

— Эта версия тоже имеет право на существование. Геринг любит стравливать людей между собой — проверенный способ держать всех в тонусе. Другой вопрос, как это всё повлияет на работу Абвера. Мы же видим, что уже сейчас отделы работают не так слаженно, как раньше.

Они заказали ещё по кружке пива и новую порцию шнапса. В зале тем временем стало шумнее: компания за соседним столом затянула песню, которую подхватили ещё несколько голосов. Кто-то хлопал в ладоши в такт. Официантка ловко лавировала между столами с новыми подносами.

Зейдлиц откинулся на лавке, держа в руке кружку.

— Абвер и так уже давно лихорадит. Перестановки, новые указания, которые приходят сверху и меняются каждую неделю. Но Герингу, похоже, важнее что-то своё — то, что он замыслил и никогда не расскажет.

Хансен взял ломоть сала, положил его на хлеб и откусил. Вкус был насыщенным, с лёгкой копчёностью.

— Знаешь, я вот думаю: Геринг заберёт Австрию, Судеты, если, конечно, решится. А что дальше? Он пойдёт на Польшу? А потом? Мне кажется, мы все окажемся в очень плохом положении, если это случится. Если он думает, что спровоцирует волнения в Индии и британцы будут заняты ею и оставят ему Европу, то он сильно заблуждается. Есть ещё СССР — Сталин очень сильно укрепил государство и армию. Есть Штаты, где Рузвельт отодвигает сторонников нейтралитета, и американцы явно хотят влезть со своей мощной экономикой в европейские дела.