— Принял, барин, — раздался из щели суровый голос Никифора. — Не изволь сомневаться. Коробку не отдадим.

Тяжелая бронедверь Буханки захлопнулась. Изнутри со скрежетом лязгнули два чугунных засова. Бронеход превратился в глухой, закованный в рессорную сталь бункер. В боковой бойнице тускло блеснул наконечник струномета — юнга Тимка встал на дежурство, сжимая в руках засаленный затвор.

Святогор и Марья, проверив оружие, шагнули за ворота слободы вослед трем молчаливым проводникам.

Черная Дубрава встретила их глухим, ватным безмолвием.

Здесь, вдали от слободских изб, Мора густела с каждым шагом. Желтоватый туман залеплял линзы защитных очков, оседая на плечах сухой, ядовитой пыльцой. В воздухе стоял тяжелый, тошнотворный дух гниющей древесины, сырого торфа и вытопленного бараньего сала.

Трое соковарцев шли впереди, след в след, мерно постукивая оковами рогатин о выпирающие дубовые корни. Они не разговаривали. Только их дыхание со свистом вырывалось из кожаных респираторов.

Святогор шел вторым, уперев правую руку в эфес кладенца. Окуляр на его глазу с быстрым щелканьем сканировал подлесок. Марья замыкала строй. Девушка удерживала взведенный струномет у груди, контролируя спины проводников.

На второй версте Тракт окончательно растворился. Под сапогами чавкала жирная, черная глина, испещренная огромными, с руку толщиной, корнями ядовитых опят.

И тут за редким сосняком открылась гигантская низина.

Гнездовище Древосечца.

В самом центре пятидесятисаженной поляны возвышался Старый Дуб.

Это был исполинский, омертвевший дуб в пять обхватов толщиной. Его вершина была снесена древним молниевым ударом, а из расколотого, очерненного ствола вырывался сизый, тяжелый туман.

Но самое страшное открывалось у подножия дерева. Земля вокруг дуба была сплошь покрыта мумифицированными человеческими остатками.

Около полусотни тел. Купцы в истлевших шубах, проезжие стрельцы в ржавых кольчугах, курьеры с пробитыми тубусами и... старики. Пожилые мужики и бабы в слободских балахонах из мицелия.

Они не были разорваны диким зверем. Их тела аккуратно уложены в радиальные канавки, уходящие от корней дуба. Корни омертвевшего дерева проросли сквозь грудные клетки и черепа мертвецов. Навь методично, годами, выпивала из них всю Живу, влагу и кровь, превращая людей в сухие, сморщенные пергаментные мумии.

Святогор опустил окуляр, рассматривая нутро огромного дупла.

Там, в глубине ствола, запутавшись в переплетенных черных корнях, покоился сам Древосечец.

Это была не просто тварь. Навь совершила свое любимое кощунство — переплавила воедино мертвую плоть и старую механику.

В недрах дуба застрял остов докатаклизменного тяжелого лесозаготовительного комбайна. Его гигантские гидравлические клешни-трелевочники, шестиметровые стальные станины и дисковые валочные пилы опутались вековыми корнями. В центре этого железно-костяного узла пульсировало гигантское, сине-зеленое Навье Ядро Моры.

Древосечец был идолом. Механическим чудовищем, чьи пилы и клешни питались человеческой кровью, которую ему методично поставляла Слобода Святого Корня.

Святогор медленно повернулся к проводникам.

Трое соковарцев стояли за их спинами. На их лицах больше не было суеверного страха. Глаза культистов горели сухим, безумным, фанатичным огнем.

Вакула — старший соковарец — достал из-за пазухи сухой, обтянутый кожей пузырь, доверху набитый ядовитыми спорами Моры, и оскалил желтые зубы: — Привели... Привели свежую кровь Кормильцу! Прими жертву, Святой Корень!

Вакула с силой раздавил споровый пузырь о каленый обух топора.

Хлопок!

Густое, ядовито-желтое облако спор ослепительной пылью накрыло Святогора и Марью. Культисты дико оскалились. Они ждали, что Ловчий и его подмастерье через три секунды повалятся в черную глину, заходясь судорогами от парализующего яда Моры.

Но они не учли одного.

Клац-хссс! Клац-хссс!

Латунные коробки противоспоровых респираторов на лицах Святогора и Марьи сработали безупречно. Серебряная стружка и уголь внутри фильтров мгновенно связали пыльцу, не пропустив в легкие ни единой ядовитой частицы.

Щелчок контактора.

Гудящий синий луч плазменного кладенца разрезал споровый туман.

Прыжок.

Святогор скользнул вперед. Синий огонь меча с ходу перерубил рогатину Микулы вместе с его предплечьями. Обратный взмах — плазма вошла культисту под подбородок. Завоняло паленой плотью и жженым мицелием.

Еремей-младший попытался замахнуться топором.

Святогор выбросил левую руку.

ПЧХИ-ДЗИНЬ!

Пневматический наруч выплюнул стальной трехзубец. Гарпун намертво впился в топорище, выбивая оружие из рук культиста. Святогор рванул лебедку на себя, сокращая дистанцию, и вогнал кладенец культисту в грудину, выжигая Навье Ядро.

Третий соковарец — Вакула — от ужаса выронил пустой споровый пузырь и бросился наутек в гущу дубравы.

Марья припала к колену. Навела ствол струномета.

Щелк-ДЗИНЬ!

Каленый стальной болт с оглушительным свистом вошел Вакуле прямо в бедро. Культист с диким воплем кубарем повалился в мох, намертво пригвожденный к выпирающему дубовому корню.

Святогор погасил клинок и за три шага нагнал раненого соковарца. Ловчий тяжелым сапогом со свинцовой набойкой наступил на пробитую ногу Вакулы. Культист заверещал, заходясь от боли и харкая кровавой пеной.

— Говори, сука, — голосом, похожим на хруст ломающихся костей, произнес Святогор через мембрану респиратора. — Зачем привели? Где Саворий?

— Не ждет... Не ждет вас Наставник в слободе! — завыл Вакула, судорожно вцепляясь пальцами в мох. — Он прямо сейчас всю слободу поднял! Они вашу повозку железную загонными цепями обмотали! Поджог устроят! Смолой зальют, выхлоп заложат! Деда с пацаном выкурят да на корневой столб распнут!

Святогор чуть прищурился. Окуляр на его глазу зажегся багровым огнем.

— Прагматично, — отрезал Ловчий.

Святогор коротким ударом сапога в кадык оборвал вопль соковарца.

— В слободу! — скомандовал Ловчий Марье. — Бегом!

В этот же час во внутреннем загоне Слободы Святого Корня разверзся ад.

Смоляные факелы вспыхнули по всему периметру. Около пятидесяти культистов — все взрослое население слободы — окружили стоящую под навесом Броне-Буханку.