Наоборот, Дашины пальцы чуть сжимают мои, и она отводит взгляд первой.

Сглатываю вставший в горле ком и молча веду её дальше.

Иду, а внутри всё перемалывается в труху. Дыхалка работает на максималке, сердце херачит по рёбрам… просто от того, что Даша находится рядом. От того, что не отталкивает.

Заходим в кафе и занимаем крайний столик – спиной к стене, лицом к залу, как надо. Даша садится, а я быстро окидываю взглядом зал.

И в противоположном углу вижу его.

Друг поднимается, как только наши взгляды встречаются. Высокий, в тёмной куртке и с той самой фирменной усмешкой на губах, которую я помню ещё с детства.

Шагаю ему навстречу.

- Ну привет, Никита.

- Здорово, Тёмыч.

Глава 67.

* Никита *

- Значит, ты облажался, - Артём не спрашивает – он выносит краткую резолюцию после того, что я ему рассказал.

Закрываю глаза. Откидываюсь на бежевую спинку сиденья. В салоне частного самолёта не жарко, но по спине уже несколько минут стекают капельки холодного пота, и я чувствую, как неприятно липнет к позвоночнику моя футболка.

Ладонями растираю лицо. Кожа горит. В висках громко и монотонно, как метроном, отбивается частая пульсация крови.

Шумно выдыхаю, открываю глаза и поворачиваюсь к Артёму.

- Чертовски облажался, Тёмыч, – голос звучит ровно, но слишком глухо. – Если бы я тогда засунул в нужное место свою уязвлённую гордость и разобрался с этой историей сразу, то подставу этой суки просёк бы сразу. А так…

Снова затылком упираюсь в мягкий кожаный подголовник. Смотрю вперёд и выдыхаю:

- А так – я восемь лет просто профукал. Ревнивый тупой идиот.

Тёмыч молчит. Он слушает меня и смотрит в иллюминатор.

Тоже бросаю взгляд на белые облака и держу рот на замке… потому что говорить больше нечего. Я всё рассказал. Впервые за восемь лет выложил другу всё. Слова закончились. Осталась только горечь воспоминаний внутри.

В салоне пахнет кофе, который мы так и не выпили. Тихий мерный гул двигателей ни хрена не успокаивает. Внутри чернота.

Через несколько минут Артём поворачивается ко мне, заглядывает в глаза.

- Думаешь, не простит?

Не отвечаю сразу.

Смотрю на закрытую дверь в конце салона. За ней – Даша. Надеюсь, спит – она жутко от всей этой истории устала.

- Я даже не буду пытаться, - слышу собственный голос и сам не верю, что это говорю. Нутро кипит и отчаянно сопротивляется этим словам… но я продолжаю: - я ей и так всю жизнь поломал.

Тёмыч не спорит. С ним вообще всегда было легко просто молчать.

- Но ты хочешь помочь ей с лечением.

Киваю.

- Да. – И это единственное, в чём я сейчас уверен на сто процентов. – У Даши будет лучшая клиника и лучшие врачи. А я буду рядом, пока вся эта история не закончится. Я обязан обеспечить ей безопасность.

Артём смотрит на меня внимательно, словно рентгеном насквозь просвечивает меня своим взглядом, но молчит… хотя явно хочет что-то спросить, но одёргивает себя. Резко отворачивается и сжимает ручку подлокотника.

Снова молчим.

К нам подходит стюардесса, и я прошу у неё свежий кофе. А когда она, прихватив с собой наши полные остывшие чашки, уходит, Артём поворачивается ко мне.

- Что планируешь дальше?

Вот на этот вопрос у меня есть ответ. Здесь только логика и никаких эмоций, поэтому проще.

- Пока Даша будет в клинике, я займусь поисками своей суки-жены. И буду копать под её папашу, – чуть съезжаю вниз по сиденью, – других вариантов слезть с их крючка у меня нет. Есть у меня знакомый детектив, я думаю через него…

- Нет.

Я замолкаю.

- Тебе нельзя сейчас светиться. Вообще нигде. – Артём наклоняется чуть вперёд. – Я дам тебе своих безопасников. Людей, которым я доверяю.

Секунду смотрю на него и киваю.

- Да. Твои люди надёжнее.

- А твой отец? Он не может помочь?

Хмурюсь. Провожу рукой по затылку.

Об этом я думал в машине, пока мы ехали в аэропорт. Крутил варианты по-разному и каждый раз упирался в одно и то же.

- Мог бы, – говорю медленно, взвешивая каждое слово. – Единственное, чем он реально мог бы помочь – наводки. Отец знает, в какую сторону нужно рыть, чтобы найти компромат на Кузина, но я не могу к нему обратиться. Не сейчас, – смотрю на Тёмыча. – Если отец узнает где я – это снова поставит под удар Дашу. Кузин следит за отцом, я уверен. Малейший контакт и всё, я снова красный маячок на радаре.

Артём кивает соглашаясь, а я продолжаю:

- И тебе рядом с моим семейством тоже появляться нельзя. Отец сразу почует, что что-то не так. У него фантастический нюх на ложь и подставы. Раскусит в момент.

Артём молчит. Смотрит перед собой. Я вижу, как он что-то обдумывает. Потом поворачивается ко мне.

- Слушай, - говорит он негромко, - у меня тут одна мысль появилась. Ты же сказал, что тебе кто-то помогал вытащить Дашу.

Смотрю на него, киваю.

- Да.

- А ты не думаешь, что это Дашин ухажёр? Как его… Глеб. Он же работает на Кузина.

Глава 68.

* Даша *

Рак.

Это слово жёстко бьёт по мне каждый раз, когда я думаю о своём диагнозе. Оно звучит тяжело и горько, как приговор. Как камень, который бьёт в стеклянную стену, за которой я пытаюсь спрятаться… и тонкая хрупкая преграда вновь и вновь трескается, ломается, с оглушительным звоном разлетается вдребезги.

Рак шейки матки. Операбельный.

Я лежу в этой клинике в Израиле уже почти две недели. За это время я прошла несколько обследований. Врачи много говорили о моих шансах. О том, что этот диагноз и операция – это ещё не приговор. Что есть вариант сохранить мне не только жизнь, но и возможность иметь детей.

Верю ли я им?

Не знаю.

Каждый раз, когда я думаю о своём будущем, что-то болезненно сжимается внутри, а сердце замирает... страх пожирает меня, ползёт по коже и никогда не отпускает.

В палате привычно пахнет антисептиком и медицинскими препаратами, этот запах давно въелся мне в кожу и уже не уходит. Я привыкла к нему так же, как привыкла к тихому гулу коридора за дверью, к быстрым шагам медсестёр, к мерному шуршанию колёс каталок в коридоре.

Сегодня у меня операция.

Доктор Леви – невысокий, спокойный мужчина с внимательными карими глазами – вчера ещё раз долго и терпеливо объяснял мне, что есть шанс удалить только часть шейки матки, и в таком случае возможность иметь детей сохранится.

Если мне повезёт.

Сижу на краю кровати и сжимаю в руках край белой больничной сорочки. Мну тонкую ткань пальцами… и расправляю.

Ночь осталась позади. Я не спала ни минуты. Просто лежала и смотрела в потолок, слушала, как где-то за стеной тихо пищит чей-то монитор.

Думала о своей жизни.

Я всегда считала, что у меня есть время. Что впереди, потом, позже будет всё: работа, которую я люблю; путешествия… города и страны, в которых не была; книги, которые ещё не прочитала… и исполнение самой главной мечты – я запрещала себе, но, всё-таки, в глубине души я мечтала о детях…

А что теперь?

Я сижу в почти стерильной белой палате в Израиле и сжимаю в руках больничную сорочку – и это эфемерное «потом» вдруг стало очень конкретным вопросом – будет или нет? Повезёт ли мне?

«Мальчика родишь. А после него – почти сразу дочку».

Слова деда Галдана всплывают в памяти сами, и я тут же отчаянно цепляюсь за них, как за спасательный круг цепляется утопающий.

Глаза щиплет от подступающих слёз, а я сейчас так явственно вижу перед собой старого бурята на берегу Байкала, чувствую, как меня обдувает сибирский ветер, ловлю запах холодной воды и хвойного леса… ощущаю его спокойный взгляд на себе и снова слышу, как он уверенно произносит эти слова…

«Мальчика родишь…»

Значит, я буду жить.

Значит, это ещё не конец.

Повторяю его слова про себя. Снова и снова. Как молитву, как заклинание, как единственное своё желание.