Вот как.

Не вписывалась.

Смотрю на него. Жгучая ненависть ползёт вверх по венам.

- Ты подстроил всё. Ты присылал мне те фотографии. Ты нанял ублюдка, с которым я её видел. – ледяным голосом произношу.

Картинка в голове спустя столько лет наконец-то сложилась правильно.

Даша мне не изменяла.

Просто Андрей Маркович решил поиграть нашими судьбами.

- Ошибаешься, - сипло отвечает отец, – но я знал, что Дашу оболгали.

- Супер. И ты спокойно смотрел, как я...

- Да смотрел! – рявкает отец, а потом закашливается. Пальцами с силой сжимает больничную простынь.

Писк приборов становится невозможным. И в следующую секунду к нам заглядывает обеспокоенный врач, но отец смотрит на него так, что тот быстро скрывается за дверью.

- Сейчас я тебе кое-что расскажу, возможно, тогда ты хоть немного поймёшь меня.

- Ты думаешь, это можно понять?! – рявкаю и встаю со стула.

- Сядь! – кричит отец и снова закашливается.

Сцепляю зубы и опускаюсь обратно на стул.

В груди – ад.

Я чувствую, как желваки ходят на скулах, как кровь яростно стучит в висках.

Отец зло срывает с себя присоски приборов, и они наконец затыкаются.

Мы застываем в тяжёлой липкой тишине, которую вскоре нарушают тихие слова отца:

- Много лет назад, - начинает он медленно, - я тоже был молодой. Влюблённый. И глупый. Я уже по уши был повязан, но думал, что смогу разделить эти два мира. Работу и семью.

Молчу.

Исподлобья смотрю на него.

- Её звали Настя, - говорит он, а я понимаю, что никогда не слышал этого имени. – После одной из разборок... – он останавливается. Его кадык движется вверх-вниз. – Настю прислали мне… по частям. В пакетах.

Прикрываю глаза.

Твою мать.

- Я не хотел такой же участи для твоей Даши и для тебя, - продолжает отец. – Поэтому, когда заметил, как Анжелика и её папаша делают всё, чтобы вас развести, я не стал вмешиваться. Так было правильно.

Встаю. Начинаю нервно вышагивать по палате.

Шаг. Второй. Третий.

Не могу сидеть.

Не могу дышать.

- Я знал, что тебе подкидывают фотографии с Дашей и этим придурком, твоим будто бы другом, - голос отца звучит ровно, без каких-либо эмоций. – Я знал, что Анжелика вертится вокруг тебя, но ты её не замечал. И даже когда тебя накачали в клубе в тот вечер, я не стал вмешиваться.

Останавливаюсь. Смотрю на него.

- Так было правильно, да?

- Именно! – Он зло смотрит на меня. – И не смей осуждать меня! Ты бы тоже сделал всё для своего ребёнка!

- Мой ребёнок не родился, отец. – Голос срывается. – А сейчас ему могло бы быть семь лет.

Он замирает.

- Что?

- Даша была беременна. – Подхожу к его кровати, ладонями с силой сжимаю железную дужку. – Неужели ты этого не знал?

Вижу в глазах отца шок... настоящий, неподдельный.

Он действительно не знал.

Смотрю ему в глаза и решаю задать ещё один вопрос:

- А теперь скажи мне, отец. Раз уж мы говорим откровенно. – Усмехаюсь, но голос ледяной. – Анжи... тогда, восемь лет назад, она была беременна от тебя?

Глава 39.

* Никита *

Отец молчит несколько секунд, которые для меня тянутся как минуты.

Я вижу, как его тело напрягается под белой больничной рубашкой. Как взгляд тяжелеет, становится давящим. Как губы вытягиваются в жёсткую тонкую нить.

А потом он начинает говорить, словно раздавать мне смачные оплеухи.

- Я никогда бы не стал спать со снохой, - его хриплый голос звучит тихо, но в нём столько силы, что воздух в палате густеет и наливается взрывоопасным напряжением, хотя здесь и до этого дышать было трудно. – Да, я ублюдок. Да, деспот. Но спать с женой сына – за кого ты меня принимаешь?!

Последнее вырывается из отца почти криком. Он резко дёргается в кровати и тут же морщится от боли, которая прокатывается по его лицу волной и уходит, оставляя за собой серую, нездоровую бледность.

Мне неприятно на всё это смотреть... но я хочу правды.

Поэтому к чёрту всё!

Пусть жалость горит нахер!

Нас никто не жалел!

- Что ты делал ночью у нас дома? – спрашиваю ровно, не отводя своего взгляда с отца.

Он тоже смотрит на меня... и вдруг начинает смеяться.

Сначала тихо, потом всё громче.

Я слушаю его хриплый, надсадный смех, который быстро переходит в кашель.

Лицо отца бледнеет ещё сильнее, скулы заостряются, на лбу появляется испарина.

Чёрт.

- Я позову врача, - нехотя отталкиваюсь от кровати.

- Не надо, - говорит отец резко. Его смех обрывается.

Мы снова схлёстываемся взглядами.

Его – тяжёлый, измотанный, но всё ещё полыхающий огнём, и мой – ледяной.

- Почти сразу после вашей свадьбы, - начинает Андрей Маркович медленно, - я заметил, что моя новоявленная сноха… неровно ко мне дышит.

Отец брезгливо, с явным презрением морщится.

- Но я никогда не поощрял её. Никогда. – он замолкает ненадолго и тяжёло выдыхает. – Я рассчитывал, что ваш брак будет таким, как у нас с твоей матерью – никаких сильных чувств, никаких скандалов. Только понимание, что это навсегда и желание дать семье наследника.

Усмехаюсь.

Горько. Коротко. Мрачно.

Вот оно. Вся моя ценность для него – возможность подержать внука в руках. Передать ему бразды правления империей, выстроенной на крови и чужих костях.

Неужели он до сих пор думает, что я позволю втянуть своего ребёнка в эти криминальные игры?

Никогда.

- Что ты делал у нас дома? – повторяю.

Снова сжимаю металлическую дужку кровати. Холодный металл жжёт ладони, но я не отпускаю.

Слышать, что был настоящим слепым ослом, что собственная жена сходила с ума по моему отцу, пока я жил рядом с ней и не замечал ничего – мерзко, унизительно… позорно.

Но это правда.

Мне всегда было плевать на чувства Анжи. И, если уж совсем честно, то и на неё саму тоже.

В том мире, где мы вращаемся, разводов не бывает. Никто не станет делить слитые воедино криминальные империи обратно. И я сам накинул на себя это ярмо, когда предложил Анжелике пожениться, потому что она носила ребёнка... а носила ли?

Но тогда я решил, что поступаю правильно… хотя в то время я вообще плохо соображал.

В груди адски болело разодранное в клочья сердце.

Мне тогда на всё было плевать. На себя – в первую очередь.

- Я приехал поговорить с ней, - тихо продолжает отец, и его голос возвращает меня в реальность.

Он прикрывает глаза на несколько секунд. Дышит медленно, с усилием.

- Она предложила чай. – он замолкает, и его губы кривятся в злой усмешке. – И я, идиот, выпил.

Молчу. Пальцами сильнее сжимаю холодную дужку кровати.

- А когда сердцебиение начало зашкаливать, а перед глазами поплыло – я понял, – его голос становится жёстче, тише, опаснее, – эта сука решила провернуть со мной тот же номер, что и с тобой восемь лет назад, и накачала меня той же дрянью.

Отец делает жадный вдох, будто задыхается. Глаза становятся тёмными, злыми, безумными.

- Я как понял - схватил её за шею, - шипит он, а я вижу, как его ладони на больничной простыне медленно сжимаются в тяжёлые кулаки, и узловатые пальцы белеют в суставах. – Убить хотел суку… но пожалел.

Его кулаки медленно разжимаются. Ладони расправляются и безвольно ложатся на простыню.

- Зря, - добавляет он опасно тихо. – Надо было.

Голова его чуть наклоняется набок.

Вижу, что сил у отца почти не осталось.

Пора уходить. Надо вызвать врача.

Понимаю это и задаю последний вопрос.

- От кого ты просил спрятать Дашу? От Анжи? Или от её папаши?

Отец долго молчит, но потом его бледные губы разлепляются.

- От обоих. – он снова вздыхает. – Тебе придётся прятать её от них обоих, сын, - говорит, и в его голосе впервые за весь этот разговор появляется что-то живое – не холод, не злость. Страх. - Если не хочешь, чтобы с ней поступили… как с Настей.