— Ари, что происходит? — тревога холодной волной растекается по телу. — У тебя всё в порядке?

Какое-то тревожное предчувствие сжимает грудь. Что-то не так, но она не хочет говорить…

— Давай хотя бы вынесу зонт, ты же промокнешь насквозь…

На её лице наконец появляется знакомая тёплая улыбка.

— Ой, Лей, вечно ты обо всех заботишься! — она театрально закатывает глаза. — Смотри, что я теперь умею!

Поднимает руки, сосредоточенно хмурится — точь-в-точь как в академии, когда мы зубрили первые заклинания. Шепчет слова на древнем языке, путаясь в окончаниях, и над её головой вспыхивает неровный мерцающий купол. Он подрагивает, местами почти прозрачный, но капли дождя послушно скатываются вниз!

— Ари! — хлопаю в ладоши. — Это же щиты четвёртого уровня!

— Ага, сложно! — фыркает она. — Минут на пять моих силёнок хватит, если повезёт. Зато как эффектно!

В груди щемит лёгкая грусть. Пока я читала сказки своему животу, однокурсники осваивали настоящую магию. Но радость за подругу перевешивает.

Она словно читает мои мысли.

— Лей, не грусти! Когда твой малыш родится, — говорит она серьёзно, но в уголках глаз всё ещё прячется улыбка, — и твоя магия вернётся, ты нас всех обгонишь за месяц. Ты же Валенс! Помнишь, как профессор Морвен говорил? «В роду Валенс магия течёт, как река»! Мы все ещё будем тебе завидовать!

— Да ладно тебе… — вздыхаю, чувствуя, что напрасно тревожилась. Ариана всё та же.

— Лейла! — Ариана сжимает мои пальцы. — А знаешь что? Давай в субботу встретимся в нашей кондитерской — помнишь, где мы праздновали твою помолвку? Закажем те безумные пирожные с розовым кремом и будем болтать, как раньше. Идёт?

— В полдень? — улыбаюсь я.

— В полдень! И никаких отговорок! — она грозит пальцем, потом порывисто обнимает, шепчет на ухо: — Я скучала, Лей. Правда скучала, но мне надо бежать.

— Я тоже, — глотаю комок в горле, радуясь, что у меня есть такая подруга.

Она отстраняется, подмигивает и удаляется под своим дрожащим куполом, который уже начинает мерцать. Через десяток шагов магия гаснет, и Ариана со смехом накидывает капюшон, убегая под дождь.

— Ты решила полностью отдаться изучению водной стихии?

Голос за спиной — низкий, с лёгкой хрипотцой, мгновенно растапливающий все тревоги. Оборачиваюсь, и дыхание перехватывает, как всегда при виде мужа.

Дарий стоит в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Белая рубашка с закатанными до локтей рукавами открывает сильные предплечья с выступающими венами. Верхние пуговицы расстёгнуты, обнажая загорелую кожу шеи и ключиц. Тёмные волосы слегка взъерошены, несколько прядей падают на лоб. В зелёных глазах пляшут золотистые искры, а в уголках губ прячется та самая улыбка, от которой у меня всегда подгибаются колени.

— Дарий, ты дома! — делаю неуклюжий шаг к нему, придерживая живот.

Он в два шага оказывается рядом, бережно обнимает — одна рука ложится на поясницу, поддерживая, вторая скользит по плечу. Прижимает к себе так нежно, словно боится причинить вред.

— Промокла вся, — шепчет он, его дыхание щекочет ухо. — Замёрзла, милая?

— Немного, — признаюсь, прижимаясь щекой к его груди.

Вдыхаю родной запах — сандаловое дерево и что-то неуловимо мужское, что всегда сводит меня с ума. Под щекой чувствую тепло его кожи сквозь тонкую ткань рубашки, размеренное биение сердца.

— Сейчас исправим, — негромко говорит он.

Его ладони начинают светиться мягким красноватым светом. Чувствую, как тепло разливается от его прикосновений — сначала по плечам, потом ниже, окутывая невидимым одеялом. Мокрые волосы мгновенно становятся сухими и лёгкими, платье больше не липнет к телу. Магия Дария обволакивает меня, делится его собственным теплом, и я буквально таю от этой заботы. Все тревожные мысли испаряются.

— М-м-м, — блаженно выдыхаю. — Как же хорошо...

Малыш тут же оживляется, начинает толкаться, словно тоже чувствует папино тепло.

— Кто-то проснулся, — Дарий улыбается, осторожно кладёт большую ладонь на мой округлый живот.

От его прикосновения по телу разливается ещё больше тепла. Малыш толкается прямо в его ладонь, и лицо Дария озаряется такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание.

— Соскучился по папе? — он наклоняется ближе к животу, его дыхание щекочет даже через ткань платья. — Я тоже соскучился. По вам обоим.

Дарий поднимает на меня глаза — потемневшие, с расширенными зрачками — и медленно выпрямляется. Его рука остаётся на животе, вторая скользит к щеке, убирая прядь волос за ухо.

— Но особенно по маме, — выдыхает он, наклоняясь и легко целуя меня в шею.

Теряю самообладание от этой нежности, поворачиваю голову, чтобы поймать его губы, и взгляд цепляется за что-то светлое на белой ткани рубашки у плеча.

3

Волос приклеился к рубашке Дария. При ярком свете ламп он кажется слишком светлым, почти золотым…

Машинально тянусь смахнуть его, но Дарий перехватывает мою руку, переплетает наши пальцы.

— Что такое? — спрашивает, целуя костяшки.

— Ничего, просто... показалось.

Он наклоняется ближе.

— Дарий...

— М-м-м? — улыбается он, наконец находя мои губы.

Поцелуй глубокий, но нежный. Одна рука зарывается в мои теперь сухие волосы, вторая поглаживает спину, и я таю от нежности.

— Боги, как же я скучал, — шепчет он мне в губы. — Весь день думал о тебе. О том, как приду домой...

Малыш выбирает этот момент, чтобы особенно сильно пнуть, и мы оба смеёмся.

— Кажется, кто-то требует ужина, — Дарий берёт меня за руку. — Пойдём в дом. Я приготовил твой любимый тыквенный суп.

— Ты готовил? — удивляюсь я.

— Для моих любимых — всё что угодно, — он ведёт меня через порог, отсекая дождь и все тревоги.

После ужина устраиваемся в гостиной. Я с книгой в кресле, Дарий подходит к излучателю тепла — изящной конструкции из кованого железа в углу комнаты. Внутри, в специальных гнёздах, тускло мерцают красные тирсы.

— В прошлый раз заряда хватило на неделю, — говорит он, вытаскивая первый камень. Тирс размером с грецкий орех, когда-то ярко-алый, теперь бледный, почти прозрачный. — Эти продержались всего шесть дней.

Достаёт второй, третий — все они выглядят выжженными, опустошёнными. Когда-то эти камни пульсировали внутренним светом, согревая весь дом. Теперь от них остались лишь тусклые оболочки.

На лице Дария на мгновение мелькает тревога, но он тут же берёт себя в руки.

— Что-то с качеством? — спрашиваю, наблюдая, как он аккуратно извлекает опустошённые камни.

— Возможно... — он вздыхает, — словно по дороге с рудников они успевают разрядиться…

— Или кто-то подворовывает? — предполагаю я.

— Не думаю… — задумчиво произносит он. — Схожу за свежими.

— Я принесу! — откладываю книгу.

— Лейла...

— Дарий, мне нужно двигаться, — встаю, придерживая живот. — Я целый день просидела с книгами. К тому же мне нравится быть полезной. Я беременная, а не больная!

Он смотрит на меня с нежностью — знает, как важна для меня самостоятельность.

— В кабинете, верхний ящик стола. Деревянная шкатулка с красными тирсами.

— Я знаю! — говорю деловито.

Иду в его кабинет — святая святых, куда обычно стараюсь не заходить без приглашения.

Комната пропитана ароматом книг и чернил. На столе аккуратные стопки документов, в шкафах ровные ряды фолиантов.

Накидываю на плечи мантию Дария — тёплая, пахнет им. Сразу становится уютнее.

Открываю верхний ящик стола. В глубине вижу знакомую деревянную шкатулку, достаю её и ставлю на стол.

И тут мой взгляд цепляется за нечто странное, чего раньше там не было.

Чёрная коробка с вытравленным на крышке серебряным ромбом. Странно тяжёлая и словно слишком гладкая на ощупь, будто сделана из полированного камня. И ещё… Едва беру её в руки, меня охватывает необъяснимое ощущение.

Касаюсь пальцем серебряного ромба. Металл вибрирует, и я чувствую, как что-то внутри откликается на прикосновение. Тянет, манит, словно настойчиво зовёт...