— Я когда-то пытался поступить туда. Но моего дара не хватило. И знаете, не хватило какой-то малости, — он слегка улыбается и сводит указательный и большой пальцы. — Поэтому я пошёл по военному поприщу. Судьба распорядилась так, что я оказался здесь, в этом позабытом солнцем месте. Мечтал ли я об этом, когда был мальчишкой? Мечтал ли о том, чтобы стать предводителем кучки надзирателей, следящих за преступниками?

Капитан Брайс выуживает из вазы на столе ярко светящийся красный камень и смотрит на него.

— На испытании при приёме в академию я не смог впитать свет даже одного такого. Для вас же это, наверное, было раз плюнуть... Кто знает, если бы мы встретились в другое время и в другом месте, если бы я был на десять лет моложе, а вы не были бы отступницей, вы бы могли научить меня впитывать свет и удерживать его, и я не оказался бы здесь, и моя жена была бы жива. Я ведь слышал про вашу фамилию. Да... Род Валенс. Кто бы мог подумать, что судьба сведёт меня с последней из этого великого рода? Кто бы мог подумать, что последняя из этого рода свяжется с чёрными делами... У судьбы очень странное чувство реального.

Он задумчиво крутит светящийся камень в пальцах.

— Я не делала того, в чём меня обвиняют, — говорю я, чувствуя, как дрожит голос. — Меня оклеветали.

Не знаю, есть ли шанс что-то объяснить этому человеку, да и не верю в то, что он хоть что-то станет делать, чтобы помочь мне, но слова сами слетают с моих губ. По его глазам я вижу, что он заинтересован, вижу, что он хочет что-то получить от этого разговора. Но что?

Капитан в ответ на мои слова лишь машет рукой, а потом стряхивает чешуйку пепла со своего чёрного пиджака.

— Каждый преступник говорит, что абсолютно невинен. Вы тут не уникальны, Лейла. Если совет отправил вас сюда, значит, вы виновны. Вопрос только в том, можете ли вы принести пользу.

Он со стуком возвращает камень обратно в вазу.

— Вы не поможете мне?

— Нет, нет, нет. — Теперь его губы расплываются в широкой улыбке. — Вы, судя по всему, превратно поняли мой к вам интерес, Лейла. С чего бы мне вам помогать? Вы думаете, если я пригласил вас к себе, я предоставлю вам особые условия? Мне осталось служить здесь полгода, у меня идеальная репутация. И хоть вы мне симпатичны, я не стану жертвовать своим будущим и будущим моего сына ради красивых глаз отступницы.

Он подаётся вперёд.

— Здесь ни для кого нет особых условий. Да даже если бы я и хотел, я бы не смог. Видите эти камни? Вы должны собирать десять таких каждый день. Десять красных, пятнадцать зелёных, двадцать синих или тридцать жёлтых. Это незыблемое правило для каждого осуждённого. Это закон. Если их не добудете вы, их должен будет добыть кто-то другой за вас. Если вы пропустили день, на следующий вам нужно будет добыть вдвое больше, в противном случае вы не получите еды. Я определю вас в десятый отряд северного барака. Всё, что я могу сделать, — попросить надзирателей проследить за тем, чтобы на вас не напали ночью. Но мой вам совет: если так случится, кричите так громко, как можете.

24

Лейла

«Так громко, как сможете...»

Слова капитана все еще звучат в моей голове, когда Гарт заводит меня в чёрное здание барака.

Несколько измождённых равнодушных лиц поднимается, и уставшие глаза смотрят на меня.

Кровати расположены в три яруса друг над другом, вместо пола — утоптанная земля, а вместо окон — большие щели в стенах.

— Десятый отряд, у вас пополнение. Общая норма увеличивается на 10 процентов с завтрашнего дня.

Слышится приглушенный ропот.

— Заткнулись! — Рявкает он, — девка из бывших одаренных. Если повезет, у нее скоро откроется чутье.

Он толкает меня вперёд так, что я чуть не падаю, и направляется к выходу.

— И да, информация для всех. Если кому-то из вас взбредёт в голову позариться на прелести девчонки, того я лично выпорю, — бросает он на пороге.

— Что, земляк, желаешь оставить девчонку для себя? Боишься, что попортим? Да ты не бойся, мы аккуратно! — слышится скрипучий смех с верхней койки, и высовывается грязная рожа с выбитыми передними зубами. Голова свешивается вниз. Улыбка человека выглядит отвратительно, и меня передёргивает. — А ничего, выглядит сочно…

Раздается несколько смешков с разных сторон. Я зажмуриваюсь и едва дышу. Ощущение такое, что меня прямо сейчас растерзают на месте.

Гарт медленно подходит к весельчаку, я вижу улыбку надзирателя.

— Я заметил, что ты любишь хорошую шутку.

— Верно, земляк! Хорошую шутку и сочных баб! — хохочет весельчак.

— Я тоже люблю шутки, — улыбается Гарт. Хочешь расскажу одну?

— Давай!

Резким движением Гарт хватает его за свисающие волосы и стаскивает с койки. Весельчак взвизгивает и пытается протестовать.

Когда тот падает на пол с глухим стуком, словно мешок с овощами, Гарт пинает его ногой в живот, отчего тот тут же замолкает.

— Ты чего, земляк? За что? — судорожно хватая воздух, стонет весельчак.

— То, что ты из вольных, Маргул, не даёт тебе права нарушать субординацию, запомни раз и навсегда. Ещё раз услышу твой козлиный смех — затолкаю тебе обратно в глотку все оставшиеся зубы. Понял?

— Понял, понял, — кряхтит Маргул и выплёвывает кровь на земляной пол.

— И не земляк ты мне. Дерьма кусок.

Гарт вытирает ногу о чёрную робу Маргула, лежащего на земле, и покидает барак.

Я стою и смотрю, как Маргул зыркая по сторонам, кряхтит и забирается обратно к себе.

— Повезло тебе, малышка, — слышу я тихий голос рядом с собой и оборачиваюсь. Худощавая женщина с морщинистым лицом и острыми, проницательными глазами смотрит на меня. Её длинные волосы, тронутые сединой, завязаны назад, а голос едва слышен.

— Повезло?

— Когда я только появилась здесь, меня насиловали три ночи, и никто не изъявлял желания за меня заступиться. Были только те, кто желали присоединиться. А за тебя вступается главный надзиратель. Твоя смазливая мордашка, похоже, ему приглянулась. Если выживешь, у тебя есть шанс стать его девкой… Пойдём.

Она берёт меня за плечо жёсткими пальцами и увлекает мимо койки весельчака дальше, внутрь барака. Я чувствую его взгляд почти физически, и по затылку пробегают неприятные мурашки.

— Спать будешь здесь, на верхней полке. Сможешь залезть? Брюхо не помешает? — спрашивает она.

— Смогу, наверное, — говорю я, глядя на доски, вбитые в стену, которые служат чем-то вроде лестницы.

— Еды для тебя на сегодня нет. Вода есть только для питья. Одеяло осталось от старого Тоби, он умер на прошлой неделе. Оно пованивает, но дырок не слишком много, тут тебе тоже повезло.

— Спасибо, вы очень добры, — говорю я.

— Никто здесь не добр. Вся доброта остаётся на большой земле, здесь же её съедает пепел без остатка. Если из-за тебя завтра мы не соберём общую норму, нам всем придётся голодать. А я по твоим хилым ручкам и личику, вот-вот готовому захныкать, вижу, что от тебя не будет никакого толку. У половины в этом бараке сейчас одна мысль: что было бы здорово, если бы тебя нечаянно завалило где-нибудь под землёй, чтобы не пришлось тянуть норму за тебя. Другая же половина уже обдумывает то, как это сделать без шума и пыли.

Я опускаю глаза и смотрю на свои дрожащие от страха и усталости руки. Сглатываю комок в горле и стискиваю зубы до боли, лишь бы слёзы сейчас не хлынули из глаз на виду у этой женщины.

— А у вас? Какие мысли у вас? — спрашиваю я.

Я смотрю в её проницательные глаза, но она не отвечает на вопрос.

— Ложись спать, подъём через шесть часов, у нас ранняя смена.

— Но ещё светло…

— А здесь никогда и не бывает темно, — говорит она. — Здесь нет солнца, настоящую тьму ты увидишь только под землёй.

Лира отворачивается и ловко карабкается по лестнице на самый верх, больше не обращая на меня внимания.

Я собираю последние остатки сил и залезаю на ту койку, что мне указала Лира.

Накрываюсь дырявым одеялом. Меня трясёт, словно в лихорадке, так что зубы стучат друг о друга. Всё, прожитое мной в этот день, разом наваливается на меня. Ребёнок в животе неспокоен и пинается ножками. Обнимаю себя за живот и шепчу едва слышно: