Сольми взяла мешочек. Он был тёплым — или это её пальцы вдруг стали ледяными.

— Я не готова, — сказала она, глядя на чёрный камень на своей ладони. — Дед Кан… я не умею быть альфой. Я не умею сражаться. Я даже в полную луну обращаюсь с трудом — связь со стаей разорвана, и внутри меня… пустота. Всё, что я могу — это печь выпечку. Печь, кормить, и прятаться. Вы ждёте от меня того, чего я не могу дать.

Тишина. В лагере замолчали даже дети.

Дед Кан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом обвёл рукой лагерь — этих израненных, голодных, выживших волков, которые притихли, вслушиваясь в её слова.

— Дочь Хан Минхёка, — сказал он негромко, но так, что слышали все. — В юности твой отец тоже не умел сражаться. Он был слабее младших щенков. Его хотели изгнать из стаи за трусость. А знаешь, что он сделал? Он научился вести народ за собой. Его истинная пара — твоя мать, стояла за его спиной, дала ему свою поддержку. И в самые тяжёлые и голодные времена их стаю спас именно испеченный ими хлеб. Они накормили всех, даже тех, кто хотел его прогнать. А когда пришла война, эти же люди прикрыли его своей грудью.

Он тяжело поднялся с пня — старые кости хрустнули, как сухие ветки.

— Я не жду, что ты станешь воином за одну ночь. Я жду, что ты останешься. Останешься здесь, с нами, и будешь печь свой хлеб. А войну — войну мы как-нибудь переживём. Или нет. Но хотя бы умрём не голодными.

Сольми почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Она не заплакала — разучилась плакать при свидетелях. Но внутри неё что-то надломилось — последняя стена, за которой она пряталась от ответственности.

— Я останусь, — сказала она. Голос дрогнул, но не сорвался. — Но я ничего не обещаю.

— Никто и не просит обещаний, — кивнул дед Кан.

И тут из толпы вышла женщина.

Сольми не заметила её раньше — она держалась в тени, у самого края костра, и всё это время просто смотрела. Невысокая, плотная, с седыми прядями в чёрных волосах и руками, покрытыми старыми ожогами. Её глаза были разного цвета: один карий, другой — мутно-голубой, почти белый.

— Если ты не умеешь сражаться, — сказала женщина хрипло, — не умеешь быть альфой и боишься своего дара — это не значит, что нет выхода.

Сольми насторожилась.

— Кто вы?

— Меня зовут Ок Хи. Раньше я была целительницей в стае Северного ветра. Пока клан Пэк не выжег и её тоже. — Она подошла ближе, и Сольми почувствовала необычный запах — травы, старые коренья и что-то ещё. Магия. Настоящая, живая, колдовская. — Я давно за тобой наблюдаю, девочка. С того самого дня, как ты открыла своё кафе. Твой лунный камень спит, но он не мёртв. Его можно разбудить.

— Разбудить? — переспросил Тэхён. Он подошёл сзади бесшумно — как всегда. — Вы знаете как?

Ок Хи усмехнулась. Улыбка у неё была кривая, скупая, но в глазах — мутном и карем — зажёгся живой огонь.

— Знаю. На окраине этого леса, в старой заброшенной хижине, живёт ведьма. Настоящая. Не целительница, не знахарка — ведьма, которая помнит времена, когда лунный камень ещё не был спрятан. Она не любит гостей. Не берёт плату деньгами. Но она может пробудить то, что спит у тебя под сердцем.

— Почему я должна ей верить? — спросила Сольми осторожно.

— Потому что твоя мать пришла к ней за два дня до своей смерти, — ответила Ок Хи. — И попросила спрятать камень так, чтобы его не нашёл никто. Даже она сама. Даже ты.

Лагерь замер. Ветер качнул верхушки сосен. Где-то далеко, над морем, зажглась первая звезда.

— Ведьма спрятала камень в тебе, — продолжила Ок Хи. — Сделала так, что ты не чувствуешь своей силы. Но это же и защитило тебя на три года. Клан Пэк искал камень повсюду, но не мог найти, потому что он лежал в самом очевидном месте — под рёбрами девочки, которая не знала, кто она.

Сольми сжала кулаки. В груди, там, где, по словам Тэхёна, спал камень, вдруг заныло — тупой, ноющей болью, как старый перелом перед дождём.

— И что, — сказала она медленно, — если я пойду к ней? Она разбудит камень, и я… что? Стану вдруг великим воином? Альфой за одну ночь?

— Ты станешь тем, кем всегда была, — сказала Ок Хи. — Просто перестанешь бояться.

Тишина висела в воздухе, как занесённый нож.

Тэхён шагнул вперёд и встал рядом с Сольми — плечо к плечу, локоть к локтю.

— Мы пойдём вместе, — сказал он твёрдо. — Завтра утром. Если ты согласна.

Сольми посмотрела на него. Потом — на деда Кана, на женщину с разными глазами, на молодого мужчину с выжженной спиной, на рыжую девочку, которая снова спала на коленях у матери.

Пятьдесят три пары глаз. Пятьдесят три надежды. Один хлеб, который ещё не испечён.

— Завтра так завтра, — сказала она, чувствуя, как внутри, в самой глубине, что-то шевелится. Камень? Или просто страх? Она уже не различала. — Но сначала я испеку хлеб на утро. Для всех.

Она пошла к печи, и Тэхён двинулся за ней — как тень, как стена, как обещание, которое ещё не сломалось.

Серебристый кот, всё это время сидевший на ветке старой сосны, бесшумно спрыгнул и потёк в темноту леса. По направлению к старой хижине на окраине. Туда, где ждала ведьма.

Глава 7

Утро пришло серым и влажным — море выдохнуло туман, который заполз в горы и застрял между сосен молочной рекой. Сольми не спала всю ночь. Она месила тесто, пекла булки, складывала их в корзины, которые сплели женщины из лагеря, и всё это время чувствовала на себе взгляды. Пятьдесят три пары глаз следили за её руками, за её лицом, за каждым её движением. Она стала для них чем-то большим, чем просто пекарь. Она стала надеждой. А надежда — это самое тяжёлое бремя.

Тэхён ждал у края лагеря, прислонившись к сосне. На нём была тёмная куртка, на плече — небольшая сумка с водой и втихаря стащенными пирожками и круассанами. Он не торопил её. Просто стоял и смотрел, как Сольми прощается с каждым — с дедом Каном, с женщиной с разными глазами, с рыжей девочкой, которая назвала её «тётей булочка».

— Вернёшься? — спросила девочка, обнимая Сольми за ноги.

— Вернусь, — ответила Сольми, погладив её по голове. — И снова испеку сладких булочек.

Она не знала, правда ли это. Но врать детям ей не хотелось.

Тропа в глубь леса была едва заметна — старый звериный след, заросший папоротником и ежевикой. Тэхён шёл впереди, раздвигая колючие ветки, Сольми — за ним, стараясь не наступать на скользкие корни. Где-то в вышине кричали вороны. Воздух пах грибами, прелой листвой и чем-то ещё — кисловатым, горьковатым, незнакомым.

— Ты боишься? — спросил Тэхён не оборачиваясь.

— Да, — честно ответила Сольми. — А ты?

Он остановился. Повернулся к ней — и на его лице вдруг проступило что-то уязвимое, совсем не похожее на того уверенного волка, который три года искал её по всей стране.

— Я боюсь, что ведьма попросит слишком много, — сказал он тихо. — Они никогда не берут плату вперёд. Всегда в долг. А долг перед ведьмой — это удавка, которая затягивается в самый неподходящий момент.

— Ты знаешь её?

— По слухам. — Тэхён снова отвернулся и зашагал дальше. — Говорят, она живёт здесь уже триста лет. Говорят, она не совсем волк и не совсем человек. Говорят, у неё есть фамильяр — зверь, который видит всё, что происходит в радиусе ста километров.

Сольми вспомнила серебристого кота. Те золотые глаза, которые следили за ней из каждого окна, с каждого подоконника. Её кольнула неприятная догадка.

— Ты думаешь, этот кот…

— Я ничего не думаю, — перебил Тэхён. — Пока не увижу своими глазами.

Они шли ещё около часа. Лес становился темнее, гуще, древнее. Деревья здесь росли так близко друг к другу, что их кроны сплетались в сплошной тёмный свод, сквозь который почти не пробивался свет. Сольми несколько раз спотыкалась, и каждый раз Тэхён подхватывал её за локоть, не давая упасть. Его ладони были горячими — даже сквозь ткань куртки она чувствовала этот жар.

Наконец тропа вывела их к поляне. Посреди поляны стояла хижина — маленькая, покосившаяся, сложенная из тёмного, почти чёрного дерева. Крыша поросла мхом, труба дымила тонкой струйкой белого дыма. Вокруг хижины, на ветках соседних деревьев, висели связки трав, кореньев, высушенных звериных хвостов и непонятных амулетов, которые позвякивали на ветру, как костяные погремушки.