— Ты могла бы хоть раз встать до полудня, — бросил он как-то утром, возвращаясь с пробежки. Весь в поту, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Я пекла до трёх ночи, — огрызнулась Сольми, не оборачиваясь от стола. — Твой хлеб не испечётся сам собой.

— Мой хлеб? Я вроде не просил пекти для меня отдельно.

— Ты ешь его каждое утро.

— Потому что ты кладёшь его мне под нос, пока я сплю.

— А ты спишь как убитый. Я думала, оборотни должны слышать каждый шорох.

— Твои булки пахнут так, что я слышу только их.

Сольми бросила в него кухонное полотенце. Тэхён поймал — конечно, поймал, у него реакция хищника — и усмехнулся. Впервые за долгое время. Усмешка вышла кривая, но тёплая.

— Спорим, не попадёшь? — спросил он.

— В следующий раз вместо полотенца будет скалка. Мамина.

— Это уже угроза?

— Предупреждение.

Они смотрели друг на друга секунду, две — и вдруг оба рассмеялись. Глупо, по-детски, выдыхая напряжение, которое копилось дни и ночи. Смех разбил ледяную корку между ними, и с того момента что-то изменилось.

На второй неделе Сольми перестала стесняться переодеваться в его присутствии — просто поворачивалась спиной и делала это быстро, по-звериному быстро, без лишних движений. Тэхён перестал уходить на рассвете — оставался в домике, наблюдал, как она месит тесто, и иногда (редко, очень редко) подавал ей муку или воду, не дожидаясь просьбы.

— Ты делаешь это неправильно, — сказал он однажды, глядя, как она замешивает опару.

— Я пеку хлеб с пятнадцати лет. С чего ты взял, что знаешь лучше?

— У тебя руки слишком напряжены. Расслабь пальцы. Тесто не враг, его не нужно душить.

Сольми замерла. Посмотрела на свои руки — и правда, белые костяшки, впившиеся в тесто с ненужной жестокостью.

— А ты разбираешься? — спросила она тихо.

— Моя мать тоже пекла хлеб. Единственное, что я ней помню — как её руки вымешивали тесто. — Тэхён подошёл ближе, встал за её спиной. — Можно?

Она кивнула. Он накрыл её ладони своими — горячими, шершавыми, огромными — и начал медленно, в такт её движениям, вести тесто по кругу. Сольми почувствовала, как её сердце пропустило удар. Потом ещё один. Запах кедра и дождя заполнил всю комнату, вытеснив аромат корицы и ванили.

— Вот так, — прошептал он ей в макушку. — Нежно. Как будто гладишь зверя, которого боишься, но хочешь приручить.

Она не ответила. Боялась, что голос дрогнет.

На третьей неделе начались тренировки. Каждый день, от рассвета до заката, пятьдесят три волка учились сражаться. Мина вела тактику, дед Кан — оборону, Тэхён — рукопашный бой. Сольми сначала стояла в стороне, раздавая булочки и лепёшки, но на пятнадцатый день Тэхён подошёл к ней и сказал:

— Ты тоже будешь тренироваться.

— Я умею только печь.

— Будешь учиться.

— Я не хочу.

— Ты должна.

Она посмотрела в его глаза — тёмные, с янтарным крапом — и вдруг поняла, что не может отказать. Не потому что он её пара, не потому что он сильнее, не потому что она боится. А потому что за этим упрямством стояла забота. Грубая, мужская, нелепая — но забота.

— Ладно, — сдалась Сольми. — Но если я ударю тебя — не жалуйся.

— Попробуй сначала. — засмеялся он.

Она попробовала. Первая же тренировка закончилась тем, что она упала лицом в грязь, а Тэхён стоял над ней и улыбался той самой улыбкой, от которой у неё подкашивались колени.

— Не смешно, — прошипела Сольми, выплёвывая землю.

— Очень смешно, — ответил Тэхён. — Ты злишься так мило, что хочется укусить.

— Укуси — я тяпну в ответ.

— У оборотней это считается флиртом.

— Значит, для тебя это будет опасный флирт.

Он подал ей руку. Она ударила по ней — и он, не ожидая, пошатнулся. Сольми вскочила и, пользуясь его замешательством, толкнула плечом. Тэхён не упал, но потерял равновесие на долю секунды.

— Есть! — крикнула она, сияя.

— Тебе просто повезло, — буркнул он, но в уголках глаз заплясали искры смеха.

На двадцать первый день Сольми впервые почувствовала волка полностью. Это случилось на границе леса, в сумерках, когда она собирала травы для нового рецепта. Луна только начинала подниматься — тонкая, молодая, ещё не полная, но её света хватило, чтобы запустить механизм, который три года простоял на месте.

Сначала Сольми ощутила тепло. Оно разлилось от позвоночника по рукам, по ногам, по кончикам пальцев — как жидкий мёд, как расплавленное золото. Потом — резкую боль, ломоту в суставах, будто кто-то решил пересобрать её заново по чужим чертежам.

— Тэхён, — прошептала она, падая на колени. — Тэхён!

Он прибежал через несколько мгновений — на звук, на запах, на зов. Как будто стоял за соседним деревом. Увидел её, согнутую пополам, с расширенными глазами и когтями, которые вышли на всех пальцах сразу.

— Не бойся, — сказал он, опускаясь рядом. — Я здесь. Я держу. Просто дыши.

— Я не могу, — она почти кричала. — Внутри меня что-то рвётся наружу. Я не могу это контролировать. Я и забыла как это больно!

— И не надо. Отпусти. Дай этому случиться.

— Оно меня сожрёт!

— Не сожрёт. Ты сильнее.

Сольми зажмурилась. И на секунду — только на одну — она перестала бороться. Перестала сжимать внутренние мышцы, перестала бояться боли, перестала думать о том, что будет, если волк окажется сильнее.

Она просто отпустила.

Боль ушла. И на смену ей пришла сила. Сольми почувствовала, как её тело меняется — растёт, перестраивается, освобождается от человеческой формы. Шерсть — серебристая, как лунный свет, как тот самый камень в её груди — покрыла плечи, спину, руки. Когти стали длиннее, острее. Морда вытянулась, и мир вдруг обрёл новые запахи, новые звуки, новые краски.

Она обернулась полностью. Впервые за три года.

Волчица стояла на лесной тропе — молодая, сильная, с глазами, горящими янтарным огнём. И рядом с ней, на двух ногах, стоял Тэхён — улыбался, хотя в глазах у него была гордость за свою пару.

— Иди сюда, — сказал он, протягивая руку.

Волчица шагнула вперёд. Потом ещё шаг — неуверенно, как детёныш, впервые вставший на лапы. Ткнулась носом в его ладонь. Пахло кедром и дождём. Пахло домом.

— Ты справилась, — прошептал Тэхён. — Я знал, что справишься.

Сольми обернулась обратно через минуту — полностью, безболезненно, легко. Сидела на земле, дрожащая, мокрая от росы и слёз. Тэхён сел рядом, накинул на её обнаженные плечи свою куртку и обнял её — просто, без слов, как будто так было всегда.

— Спасибо, — сказала она в его плечо.

— Не за что.

— Нет, правда. Без тебя я бы не справилась так легко.

— Справилась бы, — возразил он. — Ты сильнее, чем думаешь.

Она подняла голову. Их лица были слишком близко — на расстоянии одного выдоха. Сольми смотрела в его глаза, и в них больше не было янтарного крапа — только она, отражённая в тёмной глубине.

— Тэхён, — позвала она тихо.

— М?

— Я… кажется, я перестала тебя бояться.

Он улыбнулся — медленно, опасно, нежно.

— А я тебя никогда не боялся.

Они так и сидели в сумерках, на краю леса, пока луна поднималась над горами. И где-то в домике, на старом столе, стыло тесто для завтрашнего хлеба. Месяц, проведённый вместе, пролетел как один долгий вдох. И Сольми вдруг поняла, что не помнит, какой была её жизнь до него — до его язвительных шуток, его неловкой заботы, его рук, которые накрывали её ладони, когда она месила тесто.

Она не знала, как назвать то, что росло между ними. Но каждый раз, когда он смотрел на неё, в груди разгорался тот самый огонь — не гнева, не мести, а чего-то совсем другого.

И она боялась этого огня сильнее, чем клана Пэк.

Глава 10

Месяц в лагере превратил Сольми из пекаря в нечто иное. Она всё ещё пекла — каждое утро, каждый вечер, каждую свободную минуту между тренировками. Но теперь тесто под её руками дышало иначе. Глубже. Словно лунный камень, проснувшись после превращения, начал нашептывать ей рецепты прямо во сне.