— Нам пора, — сказала Сольми, но не двинулась с места.

— Знаю.

— Там нас ждут.

— Знаю.

— Тэхён, отпусти мои руки.

— Не могу, — он улыбнулся — той улыбкой, от которой у неё подкашивались колени. — Мои когти зацепились за твои. Это навсегда.

— Это метафора?

— Это обещание.

Она посмотрела в его глаза — тёмные, глубокие, с янтарным крапом, который теперь пульсировал в такт её сердцу. И поняла: он прав. Это действительно навсегда. Что бы ни случилось — война, смерть, предательство, разлука — этот поцелуй останется с ней. Как рубец. Как клеймо. Как лунный камень под рёбрами.

— Идём, — сказала она, наконец отрывая руки. Когти втянулись — но не сразу, неохотно, будто прощались с чем-то важным.

Она пошла к лагерю, чувствуя его взгляд на своей спине. Тэхён догнал её через три шага, взял за руку — не прячась, не стесняясь. Их пальцы переплелись, и Сольми вдруг поняла, что этот месяц в тесном домике сделал то, чего не могло сделать ни одно заклинание.

Он стал её парой. Не по формальностям, не по ритуалам. А по волку, который внутри неё наконец-то перестал выть от одиночества.

Когда они вошли в круг, где собрались пятьдесят три волка, Мина посмотрела на их сплетённые руки и усмехнулась.

— Что? — спросил Тэхён с вызовом.

— Ничего, — ответила Мина. — Просто у вас обоих глаза светятся. Как у щенков, которые нашли миску с кашей.

— Завидуешь, — парировал Тэхён.

— Ещё чего! — С притворным отвращением Мина посмотрела на них ещё раз и отвернулась.

Дед Кан хмыкнул и стукнул посохом о землю.

— Хватит лясы точить. Есть новости. Плохие. Ищейки клана Пэк обошли защиту с юга. Не прорвались, но близко. Очень близко. Нам нужно готовиться к обороне.

Сольми сжала руку Тэхёна. Сердце колотилось где-то у горла — не от страха, а от решимости.

— Мы готовы, — сказала она. И голос её звучал твёрже, чем когда-либо.

Потому что теперь у неё было что защищать. Не просто жизнь.

Любовь.

Которая только начиналась. И которая была сильнее любого врага.

Глава 11

Три дня после поцелуя прошли как в тумане. Сольми летала — не буквально, конечно, но внутри неё поселилось что-то тёплое и лёгкое, что поднимало её с постели ещё до рассвета и заставляло улыбаться без причины. Тэхён стал ещё ближе — не только физически, но и как-то иначе, глубже. Они могли молчать часами, просто сидя рядом у костра, и это молчание было громче любых слов.

Но война не ждёт, когда у пекаря случится первая любовь.

На четвёртую ночь после их первого поцелуя Сольми проснулась от того, что воздух в домике стал слишком плотным и было тяжело дышать. Тэхён спал рядом — после того случая он перетащил свою раскладушку вплотную к её, а потом они и вовсе убрали её, чтобы положить матрасы рядом. Дед Кан смотрел на это с укоризной, Мина — с усмешкой, а Сольми просто нравилось засыпать под звук его дыхания.

— Тэхён, — прошептала она, толкая его в плечо. — Тэхён, проснись.

Он открыл глаза мгновенно — волчья привычка, ни секунды на раскачку.

— Что?

— Воздух… он изменился.

Тэхён принюхался. Его лицо вытянулось, а зрачки расширились так, что глаза стали почти чёрными.

— Ищейки. В лагере.

Они вскочили одновременно. Сольми натянула штаны и куртку, Тэхён уже стоял у двери с ножом в руке, который успел схватить со стола.

— Как они прошли защиту? — спросила она, не узнавая свой голос — в нём появилась стальная нотка.

— Не знаю. Но они здесь. Я чую их запах. Трое. Может, четверо.

Они вышли из домика. Лагерь спал — костёр давно погас, только луна светила с неба, белая и равнодушная. Сольми сделала два шага по тропинке — и мир перевернулся.

Тишина. Резкая, ватная, глухая — будто кто-то выключил звук. Сольми обернулась к Тэхёну, хотела позвать его, но не услышала собственного голоса.

Магическая глушилка.

Из темноты выступили фигуры. Четыре силуэта — высокие, широкоплечие, с жёлтыми глазами, горящими в лунном свете. Ищейки клана Пэк. Они двигались бесшумно, как призраки, и в их руках поблёскивали цепи — тонкие, серебряные, с рунами, которые гасили волчью силу.

— Сольми! — крикнул Тэхён, но она не услышала — только увидела, как его губы двигаются.

Он бросился вперёд, но ищейки были быстрее. Один из них — самый крупный, с головой, выбритой наголо — перехватил Тэхёна ударом в корпус. Тэхён устоял, но второй ищейка накинул ему на шею цепь. Серебро зашипело на коже. Тэхён зарычал — глухо, отчаянно, но не смог разорвать оковы.

Сольми побежала к нему. И в ту же секунду почувствовала, как холодные пальцы сжали её запястье. Она дёрнулась, выпустила когти, полоснула воздух — но поймала пустоту. Ищейка оказался за её спиной, и цепь уже обвивала её шею.

Серебро обожгло. Сольми закричала — от боли, от страха, от бешенства. Внутри неё волк рванулся вперёд, ударился о серебряную преграду и откатился назад, ослабевший, оглушённый.

— Сольми! — снова закричал Тэхён. В его голосе было столько боли, что у неё разрывалось сердце.

— Не надо, — прошептала она, но он не мог её услышать. — Не убивайте его, пожалуйста. Я пойду с вами. Только не трогайте его.

Главный ищейка — тот, с бритой головой — посмотрел на неё с ленивым интересом.

— Умная девочка, — сказал он. Голос у него был скрипучим, как несмазанная дверь. — Цепи только на тебя. Твой волк останется жив. Пока.

Тэхён рванулся снова — и получил удар по голове. Он упал на колени, но не потерял сознание. Смотрел на неё горящими глазами, и в этом взгляде было обещание: «Я найду тебя. Клянусь, я найду тебя».

— Тэхён, — прошептала Сольми в последний раз, прежде чем ищейки затянули на её глазах чёрную повязку.

Потом была темнота. И боль. И бесконечная дорога, которую она не могла измерить ни шагами, ни временем. Её несли — или вели? — по лесам, по горам, по асфальту, по лестницам. Запахи сменяли друг друга: сосна, гнилые листья, бензин, сырой бетон, что-то старое и пыльное.

Когда повязку сняли, Сольми ослепла от света — яркого, жёлтого, электрического. Она зажмурилась, потом открыла глаза снова.

Она сидела на полу в комнате без окон. Стены из серого бетона, одна дверь — железная, без ручки с её стороны, и маленькое вентиляционное отверстие под потолком. Пол был ледяным. Цепи всё ещё висели на её шее и запястьях, но теперь они были длиннее — позволяли двигаться, но не давали сил.

— Очнулась, — раздался голос от двери.

Сольми подняла голову.

Он стоял в проёме — невысокий, плотный, с чёрными волосами с проседью, зачёсанными назад, и маленькими, чёрными, как бусины, глазами. На нём был дорогой костюм — тёмно-синий, с иголочки, а на пальце — массивное золотое кольцо с волчьей головой.

Чон Пэк.

Глава клана. Убийца её отца. Человек, который сжёг её мать.

Сольми смотрела на него, и внутри неё поднималась такая волна ненависти, что даже ослабленные цепи зазвенели. Она попыталась выпустить когти — и не смогла. Серебро душило её магию, как удавка душит жертву.

— Не старайся, — сказал Чон Пэк, входя в комнату. За ним стояли двое охранников — молчаливые, одинаковые, как близнецы. — Пока ты в этих цепях, ты просто человек. Слабый, беззащитный человек. Даже хуже. Ты никто.

— Я — дочь Хан Минхёка, — сказала Сольми. Голос не дрогнул. — И я не боюсь тебя.

— Боишься, — Чон Пэк улыбнулся. Улыбка у него была жуткой — не потому что кривая или злая, а потому что совершенно пустая. Как у мёртвого. — Я чую твой страх, девочка. Он пахнет сладко. Как твои булочки, кстати. Ты печь их больше не будешь. Здесь нет муки. Нет дрожжей. Нет печи. Только бетон и я.

— Что тебе нужно? — спросила Сольми, хотя знала ответ.

— Камень, — сказал Чон Пэк просто. — Лунный камень, который твоя мать спрятала. Отдай его добровольно — и я, возможно, отпущу тебя. А может и не отпущу, конечно. Но сделаю вид, что собирался. Это почти одно и то же.