Новые булочки исцеляли мелкие раны за сутки. Хлеб с полынью и мёдом снимал боль в старых костях деда Кана. А лепёшки с лавандой и валерьяной — те, что Сольми пекла в тихие предрассветные часы — давали волкам такую силу, что тренировки приходилось останавливать раньше времени: иначе они ломали деревья просто в азарте.

Но клейма клана Пэк не сходили. Сольми перепробовала сорок три рецепта — и ни один не сработал.

— Время, — сказал Тэхён, глядя, как она в сотый раз вымешивает тесто на камнях у домика. — Всему нужно время.

— Его у нас нет, — ответила она, не поднимая головы. — Клан Пэк не будет ждать, пока я найду нужную траву.

— А мы не будем ждать, пока они придут. Мы пойдём первыми.

Сольми подняла взгляд. Он стоял, прислонившись к косяку двери, в старой выцветшей футболке, с мокрыми волосами после утренней пробежки. Капля скатилась по его шее за воротник, и Сольми на секунду потеряла нить мысли.

— Ты чего уставилась? — спросил он, прищурившись.

— Ничего, — она быстро отвернулась к тесту. — Просто задумалась.

— О чём?

— О том, что ты слишком много болтаешь и мешаешь работать.

Тэхён усмехнулся — той самой усмешкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Подошёл ближе, заглянул ей через плечо.

— А что у нас сегодня на ужин?

— Не «у нас», а «у них». Ты взрослый волк, сам себе добудешь еду.

— А если я хочу то, что печёт моя пара?

Сольми замерла. Он редко называл её так — «пара». Обычно говорил «Сольми», «пекарь», иногда «упрямая женщина». Но слово «пара» вылетало у него только в те моменты, когда он забывал держать дистанцию.

— Я ещё не твоя пара, — сказала она тихо, продолжая месить тесто, хотя руки вдруг стали ватными. — Мы не…

— Не что? — перебил Тэхён. Голос его звучал спокойно, но в нём чувствовалось напряжение — как струна перед тем, как лопнуть.

— Не закрепили связь, — закончила Сольми. — Формально я не твоя пара. Формально мы просто два волка, которые живут в одной комнате и делят один стол.

— Формально, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — А неформально?

Она не ответила. Ей казалось, что если она сейчас повернётся, то увидит в его глазах то же, что видит в своих по ночам — когда просыпается от того, что он дышит рядом, и не может уснуть обратно, потому что сердце бьётся слишком громко.

— Неформально ты мешаешь мне печь. Отойди.

Тэхён рассмеялся — громко, открыто, так, что в лесу с деревьев сорвались птицы со своих насиженных мест. Сольми хотела бросить в него что-нибудь, но под рукой не было ничего, кроме муки и чистой посуды. Она схватила пригоршню муки и швырнула в него.

Он не увернулся. Стоял, обсыпанный белым, с белыми ресницами и белыми волосами, и выглядел настолько нелепо-прекрасным, что у Сольми перехватило дыхание.

— Ты объявила войну? — спросил он, вытирая лицо тыльной стороной ладони.

— Ты первый начал.

— Я ничего не бросал. Я просто стоял и был невыносимо красивым. — Он поиграл бровями.

— Вот это и было твоей ошибкой.

Она подхватила ещё горсть муки, но Тэхён уже был рядом — перехватил её запястье, не больно, но крепко, и замер. Их лица разделяли несколько сантиметров. Сольми чувствовала его дыхание — тёплое, с нотками кофе, который он пил по утрам.

— Отпусти, — сказала она, но голос не слушался.

— Не хочу.

— Тэхён.

— Сольми.

Они смотрели друг на друга, и в какой-то момент мука на его ресницах стала похожа на иней. Сольми вдруг подумала, что он похож на зимнее утро — холодный снаружи, но внутри согревающий. Она хотела отшатнуться, но её тело не слушалось.

— Ты вся в муке, — сказал он хрипло.

— Ты тоже.

— Иди сюда.

Он потянул её за запястье, но не к себе, а к ручью, что протекал в двадцати шагах от домика. Сольми пошла за ним — потому что ноги сами несли, потому что её рука в его руке чувствовала себя так, будто всегда там была.

У ручья он остановился, опустился на корточки и потянул её за собой, зачерпнул ладонями воду.

— Закрой глаза, — сказал он.

— Что ты собираешься делать?

— Мыть тебя. Ты похожа на привидение.

— Я сама могу…

— Закрой глаза, Сольми. — С рычащими нотками в голос произнёс Тэхён.

Она закрыла. И почувствовала, как его прохладные пальцы коснулись её щеки — осторожно, почти благоговейно. Он смывал муку с её лица, проводил большими пальцами по скулам, по переносице, по подбородку. Водичка стекала за шиворот, но Сольми не чувствовала холода. Только его руки — тёплые, несмотря на ледяную воду.

— Всё, — сказал он через минуту. — Открывай.

Она открыла глаза. Он стоял перед ней, тоже мокрый, тоже чистый — мука с его лица давно стекла вместе с водой. Смотрел на неё так, будто видел впервые. Или будто прощался.

Солнце пробивалось сквозь сосновые кроны, рисуя золотые узоры на его лице. Вода в ручье тихо журчала, куда-то вниз, к морю, которое Сольми покинула месяц назад и которое теперь казалось таким далёким.

— Ты даже не представляешь, — сказал он низко, почти шёпотом, — как я хочу тебя поцеловать.

Сольми не успела ответить. Не успела подумать, не успела испугаться или обрадоваться. Потому что он сделал это — без разрешения, без единого лишнего движения.

Он поцеловал её.

Сначала её губы почувствовали холод — от воды, от ветра, от неожиданности. А потом этот холод взорвался жаром, который шёл из самой глубины, из того места, где три года спал лунный камень. Камень дрогнул. Потянулся. И внутри Сольми — там, где она похоронила своего волка вместе с родителями — кто-то открыл глаза.

Она почувствовала, что её волк проснулся.

Не тот, который выл по ночам от одиночества. Не тот, который боялся каждого шороха. А тот, который знал своё. Чуял своё. Узнавал своё.

Её волк узнал его волка.

Сольми почувствовала это всем телом — как внутри Тэхёна что-то огромное, древнее, дикое потянулось навстречу ей. Не спрашивая, не сомневаясь, не боясь. Просто потянулось — как пламя к кислороду, как корни к воде, как сердце к единственному ритму, в котором оно способно биться.

Его губы были твёрдыми, настойчивыми, но не грубыми. Он целовал её так, будто ждал этого момента не три года, а всю жизнь. Будто каждая секунда, проведённая без этого поцелуя, была украдена у судьбы.

Сольми не отстранилась. Не могла. Её руки сами легли ему на плечи, пальцы вцепились в мокрую ткань футболки. Где-то на границе сознания она услышала, как он зарычал — глухо, низко, не горлом, а грудью, той самой грудью, где горело клеймо. Клеймо пульсировало в такт его сердцу — и в такт её собственному.

Они оторвались друг от друга только тогда, когда воздух закончился. Тэхён прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. Его глаза горели — янтарным пламенем, которого Сольми никогда не видела у него раньше.

— Ты тоже почувствовала это? — прошептал он.

— Да, — выдохнула она. — Волк… твой волк…

— Он узнал тебя. Узнал свою пару.

Сольми опустила взгляд на свою руку — когти вышли сами собой, без боли, без усилия, легко и естественно, как будто так и должно было быть. Она посмотрела на Тэхёна — его когти тоже были выпущены наружу. Они переплели свои пальцы друг с другом — осторожно, почти нежно.

— Это никогда не случалось раньше, — сказала она. — Никогда без моей воли… мои когти не выходили.

— Потому что ты никогда не целовала свою пару, — ответил он.

Он снова поцеловал её — теперь мягче, медленнее, давая им обоим время привыкнуть к этому новому ощущению. Привыкнуть к тому, что внутри, под кожей, в самой глубине их естества, два волка наконец встретились. И эта встреча была громче любой битвы, сильнее любой магии, древнее любого камня.

Сольми чувствовала его волка так же отчётливо, как своего собственного. Знала, что он сильный, что он верный, что он ждал её. Так же, как она ждала его — даже не зная об этом.

Когда они отстранились во второй раз, солнце успело подняться выше. Ручей всё так же журчал. Птицы пели в соснах. Где-то в лагере зазвенел колокол — дед Кан созывал на совет.