— Ты не пустое место.

— Знаю, — она усмехнулась, провела пальцем по стволу винтовки. — Поэтому я сама сделаю из себя оружие. И направлю его туда, где сидит Чон Пэк.

— Если мы убьём Чон Пэка — что ты будешь делать дальше?

Ли Сук замолчала. Долго смотрела на огонь, на танцующие языки пламени, на звёзды, которые кое-где пробивались сквозь дым.

— Не знаю, — призналась она наконец. — Наверное, уеду в деревню. Буду выращивать овощи. Никогда не любила овощи, но, может быть, полюблю.

— Ты заслуживаешь большего, чем овощи, — сказал Тэхён.

— Я заслуживаю тишины, — ответила Ли Сук. — Тишины и покоя. И чтобы имя моего сына не забылось.

Они помолчали. Где-то в лесу ухнула сова. Костер потрескивал, выбрасывая вверх искры, которые гасли, не долетев до звёзд.

— Ты веришь в судьбу? — спросила Ли Сук.

— Нет, — ответил Тэхён. — Я верю в то, что могу изменить.

— Это хорошо, — она кивнула. — Я тоже. Судьба — это оправдание для слабых. А мы с тобой не слабые. Мы просто устали.

Тэхён встал, потянулся. Кости хрустнули — почти месяц скитаний давал о себе знать.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра будет долгий день.

— Ты тоже, — Ли Сук вновь взялась за винтовку. — Я ещё посижу. Мне так спокойнее.

Тэхён ушёл в домик, но не лёг. Стоял у окна, смотрел на лагерь — на костры, на палатки, на фигуры волков, которые не спали в эту ночь. Все они ждали. Ждали битвы. Ждали крови. Ждали его приказа.

Он взял кинжал Сольми — тот самый, с рукоятью из старого клыка. Провёл пальцем по лезвию. Острое. Отец Сольми говорил: «Хороший нож — тот, который помнит руку хозяина. Даже когда хозяина уже нет».

— Я помню тебя, — сказал Тэхён ножу. — И я верну тебя дочери. Клянусь.

Он вышел из домика и увидев мага, направился к нему. Тот сидел у своего костра — отдельно от всех, потому что никто не хотел находиться рядом с ним долго. Юн смотрел в огонь, и в его глазах отражалось пламя — или само пламя отражалось в его глазах, Тэхён не мог понять.

— Завтра мы выступаем на рассвете, — сказал Тэхён, садясь рядом.

— Я знаю, — ответил Юн.

— Есть что-то, о чём ты мне не рассказал?

Юн повернул голову. Его зелёные глаза в свете костра казались чёрными — бездонными, как старые колодцы.

— Есть, — сказал он тихо. — Чон Пэк знает, что ты идёшь. У него есть информатор в твоём лагере.

Тэхён похолодел.

— Кто?

— Я не знаю. Он хорошо прячется. Но я чувствую чужой запах — иногда, когда ветер дует с юга. Кто-то передаёт врагу наши планы.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что ты должен был убедиться сам. — Юн отвернулся к огню. — Твоя пара, Сольми — она сильная. Но она не одна. Рядом с ней в камере сидит ещё один пленник. Я не знаю, кто он. Но он тоже ждёт.

— Ждёт чего?

— Ждёт, когда ты придёшь.

Тэхён сжал кулаки. Информатор в лагере. Чужой пленник рядом с Сольми. Слишком много неизвестных, слишком много опасностей.

— Мы всё равно идём, — сказал он. — Даже если Чон Пэк знает. Даже если это ловушка.

— Я знал, что ты так скажешь, — Юн улыбнулся — той своей кривой, пугающей улыбкой. — Поэтому я с тобой. Потому что ты делаешь правильные вещи неправильными способами. Это редкость.

— Ты странный, — сказал Тэхён.

— Я знаю.

Тэхён встал, хлопнул мага по плечу — тот даже не вздрогнул — и пошёл обратно в домик. Нужно было хотя бы пару часов поспать перед тем, что ждало их впереди.

Но сон не шёл. Он лежал на матрасе, смотрел в потолок и слушал, как дышит лагерь. Где-то рядом спал его враг — человек или волк, который каждую ночь передавал Чон Пэку их планы. Это знание жгло изнутри, мешало расслабиться, заставляло перебирать в уме лица всех, кому он доверился.

Пак Чхан? Нет, слишком старый, слишком принципиальный. Ли Сук? Нет, она ненавидит Чон Пэка сильнее, чем кто-либо. Мина? Нет, она скорее умрёт, чем предаст. Дед Кан? Старик слишком много потерял, чтобы рисковать остатками стаи.

Кто?

Тэхён закрыл глаза и приказал себе спать. Завтра ему понадобятся все силы.

Где-то далеко, в горах Канвондо, в бетонной камере без окон, Сольми тоже не спала. Она смотрела в потолок и думала о Тэхёне. О его руках, которые держали её во время превращения. О его губах, которые впервые поцеловали её у ручья. О его клятве, которую он дал её умирающему отцу.

— Иди ко мне, — прошептала она в темноту. — Я жду.

И где-то там, за сотни километров, Тэхён вздрогнул во сне. Ему показалось, или он услышал её голос?

Он улыбнулся — впервые за долгое время — и провалился в глубокий, без сновидений, сон.

Дорога на север, к горе Пукхан, к крепости, к Сольми.

И ничто — ни предательство, ни страх, ни сама смерть — не могло остановить его теперь.

Глава 16

Сольми проснулась от того, что в камере было темно.

Впервые за всё время её заключения — а она потеряла счёт дням, но знала, что прошло уже почти месяц — свет погас. Жёлтая лампа под потолком, которая горела всегда, равнодушно и утомительно, теперь молчала. Тьма была плотной, вязкой, почти осязаемой. Сольми моргнула несколько раз, пытаясь привыкнуть, но волчьи глаза отказывались видеть в этом мраке — серебряные цепи на шее давили не только на магию, но и на зрение.

— Ты тоже проснулась, — раздался голос из темноты.

Сольми вздрогнула. Она знала, что в камере никого нет — она была здесь одна с самого первого дня. Охрана заходила только чтобы принести еду или воду, и никогда не оставалась дольше нескольких секунд.

— Кто здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Тот, кто сидит в соседней камере уже три года, — ответил голос. Мужской, низкий, с хрипотцой. — Стены здесь тонкие. Я слышал, как ты плакала в первую ночь. И как медитировала потом. Ты сильная, девочка. Редкая.

— Я не вижу тебя.

— Я не умею проходить сквозь стены, — голос усмехнулся. — Но свет погас — видимо, проблемы с генератором. Это единственное время, когда мы можем говорить. Охрана не слышит нас. Пока все заняты восстановлением электричества и не работают камеры.

Сольми подползла к стене — той, откуда доносился голос. Прижалась ухом к холодному бетону.

— Кто ты? — повторила она.

— Меня зовут Кан Донсу, — сказал мужчина. — Я был советником твоего отца.

У Сольми перехватило дыхание. Она вспомнила это имя. Отец говорил о нём — редко, с болью, но говорил. Кан Донсу был его правой рукой, самым доверенным волком, тем, кто знал все секреты клана. А потом он исчез. За несколько месяцев до нападения клана Пэк. Отец искал его, но не нашёл. И умер, так и не узнав, что случилось с его другом.

— Ты предал моего отца, — сказала Сольми. Не вопрос — утверждение.

— Нет, — голос Донсу стал твёрже. — Чон Пэк похитил меня. За месяц до того, как напасть на клан. Он хотел узнать, где спрятан лунный камень. Я молчал три года. Три года пыток, голода, одиночества. Я не сказал ни слова.

— Почему ты не сломался?

— Потому что твой отец спас мне жизнь, — сказал Донсу. — Такие долги не отдают предательством.

Сольми закрыла глаза. Ей хотелось плакать — от облегчения, от того, что не все, кого она считала потерянными, оказались врагами. Но слёзы не шли. Только сухость в горле и ком, который не проглатывался.

— Чон Пэк помнит, что ты ещё здесь? — спросила она.

— Помнит, — голос Донсу стал тише. — Он оставил меня в живых как трофей. Как напоминание о том, что клан Хан мёртв. Иногда он приводит сюда гостей и показывает меня. Смотрите, говорит, вот что бывает с теми, кто служил Хан Минхёку. Я для него — живое доказательство его власти.

— Сколько вас здесь?

— Пленников? Я знаю о пятерых. Мы в разных камерах, не можем видеть друг друга, но слышим. Иногда, когда охрана меняется, можно перекрикнуться. Ты единственная, кто продержался так долго без криков. Остальные ломались быстро.

— Что с ними случилось?

Донсу замолчал. В темноте повисла тяжёлая, гнетущая тишина.