Чон Пэк моргнул — и её уже не было на месте.

Она оказалась справа от него, за спиной, и он не успел повернуться. Когти — её собственные когти, которые она не выпускала со дня плена — полоснули воздух, но не задели цель. Сольми училась управлять своей новой скоростью, и первые удары уходили в молоко.

— Что за… — Чон Пэк обернулся, но Сольми уже была слева.

Она била снова — на этот раз царапнула его по плечу, разорвав дорогую ткань пиджака. Чон Пэк взвыл — не от боли, от бешенства.

— Ты! — зарычал он, выпуская когти. — Ты заплатишь за это!

— Я уже заплатила, — ответила Сольми, и голос её звучал незнакомо — глубже, древнее, чем обычно. — Матерью. Отцом. Донсу. Пак Чханом. Семью волками из моего лагеря. Сегодня твоя очередь, Чон Пэк.

Она почувствовала, как амулет забирает её — не тело, а сознание, унося куда-то в глубину, где время не имело власти. И там, в этой глубине, она увидела отца.

«Ты можешь менять форму, Сольми. Частично. Выборочно. Оставлять руки человеческими, а ноги — волчьими. Или наоборот. Никто другой из оборотней так не умеет. Это дар камня».

Она вспомнила. Вспомнила всё.

Сольми закрыла глаза — и позволила себе измениться.

Не так, как в лесу, когда она обернулась впервые. Не полностью. Только голова. Волчья морда вытянулась из её человеческого лица — серебристая, с горящими янтарными глазами, с клыками, которые могли перекусить сталь. Тело осталось человеческим — тонким, слабым после плена, но голова стала оружием. Острым, смертоносным, древним.

Чон Пэк увидел это и на секунду замер. В его чёрных глазах мелькнуло что-то — удивление? Страх?

— Невозможно, — прошептал он. — Частичная трансформация… это легенда…

— Ты умрёшь от этой легенды, — ответила Сольми и бросилась вперёд.

Со скоростью света она пересекла разделявшее их пространство. Чон Пэк попытался уклониться — но не успел. Её клыки сомкнулись на его шее — там, где бьётся сонная артерия, там, где оборотни хранят свою связь с волком.

Она вложила в этот укус всё. Всю боль трёх лет скитаний. Всю ненависть к человеку, который сжёг её мать. Всю тоску по отцу, который погиб, защищая свой клан. Всю силу амулета, который пульсировал на её груди. Всю ярость камня, который спал под сердцем и наконец проснулся.

Чон Пэк закричал.

Это был не просто крик боли — крик существа, которое теряет себя. Сольми чувствовала, как под её клыками его волк скулит, сжимается, умирает. Амулет блокировал трансформацию — Чон Пэк не мог обратиться, не мог исцелиться, не мог даже пошевелиться. Он застыл на месте, как каменное изваяние, с расширенными от ужаса глазами.

— Что… ты… сделала? — прохрипел он.

— То, что ты делал с другими, — ответила Сольми, не разжимая челюстей. — Лишила тебя силы.

Она отступила на шаг. Чон Пэк пошатнулся, но не упал — тело не слушалось, мышцы одеревенели, когти втянулись обратно и не выходили.

— Ты не сможешь убить меня, — сказал он, хотя в голосе уже не было прежней уверенности. — У меня армия. Союзники. Власть.

— Твоя армия видит, как ты умираешь, — Сольми кивнула на ищеек, которые застыли на краю поляны, не зная, что делать. — Твои союзники бросят тебя, когда узнают, что ты продавал оборотней людям. А власть… — она подняла папку с документами, — власть у меня.

Она подошла ближе, заглянула ему в глаза — в эти маленькие, чёрные, пустые глаза, которые столько лет наводили ужас на волчьи стаи.

— Ты умрёшь не от моих клыков, Чон Пэк. Ты умрёшь от правды. А я буду жить с этой правдой. И мои дети будут жить. И их дети. А твоё имя забудут.

Чон Пэк попытался засмеяться — вышло похоже на кашель.

— Ты наивна, как твой отец. Правда никому не нужна. Нужна сила.

— Тогда почему ты проиграл?

Он не ответил. Не мог. Амулет заблокировал не только трансформацию — он заблокировал его волю, его голос, его последнее слово.

Чон Пэк умер стоя.

Его глаза остекленели, тело обмякло, но не упало — застыло в странной, неестественной позе, как восковая фигура. Сольми смотрела на него и ждала, когда придёт облегчение. Когда боль утихнет. Когда она почувствует хоть что-то, кроме пустоты.

Не пришло. Не утихло. Не почувствовала.

Только холод. И усталость. И слёзы, которые текли по волчьей морде, смешиваясь с кровью врага.

— Всё кончено, — сказал Тэхён, подходя к ней. Он видел всё — и не вмешивался. Знал, что это её битва. Её право. Её месть.

— Ничего не кончено, — ответила Сольми, возвращая себе человеческое лицо. — Теперь начинается самое трудное. Мы должны рассказать правду. Всем. Даже тем, кто не захочет слушать.

Она подошла к телу Чон Пэка, наклонилась и сняла с его пальца золотое кольцо с волчьей головой — символ власти клана.

— Это будет доказательством, — сказала она. — А ещё — напоминанием. О том, что даже самые могущественные падают. Если найдётся тот, кто достаточно силён, чтобы их толкнуть.

Ищейки разбежались. Без вожака они были никем — испуганными волками, которые потеряли стаю. Сольми не стала их преследовать. Пусть бегут. Пусть рассказывают. Пусть страх перед ней живёт в их сердцах дольше, чем когда-то жил страх перед Чон Пэком.

Они пошли вниз, к Пусану. Сольми шла, держась за руку Тэхёна, и чувствовала, как амулет на её груди постепенно затихает, успокаивается, засыпает. Камень внутри тоже угомонился — будто они вместе сделали то, ради чего были созданы.

— Ты как? — спросил Тэхён.

— Жива, — ответила Сольми. — Кажется.

— Этого достаточно.

— На сегодня — да.

Она посмотрела на небо. Звёзды уже зажигались одна за другой, холодные, далёкие, равнодушные. Сольми подумала об отце. Увидел ли он её сейчас? Гордится ли? Или плачет там, на небесах, глядя на то, во что превратилась его маленькая девочка?

— Папа, — прошептала она, — я сделала это. Ты можешь спать спокойно.

Ветер донёс запах сосен и свободы. Где-то вдалеке завыл волк — одинокий, печальный, прощальный. Или просто показалось.

Сольми выдохнула. Потуже затянула шнурок амулета на шее и шагнула в темноту леса — домой, к стае, к новой жизни, которая только начиналась.

Глава 23

Они вернулись в лагерь к вечеру следующего дня. Дорога далась тяжело — раны давали о себе знать, силы восстанавливались медленно. Но Сольми шла. Шаг за шагом, не жалуясь, не останавливаясь. Тэхён нёс её вещи, а Сольми — папку с документами, которую она не выпускала из рук даже во сне.

Лагерь встретил их тишиной. Слишком уж громкой тишиной — даже ветер, казалось, затаил дыхание. А потом из-за деревьев выбежала Мина — маленькая, гибкая, с пепельными волосами, которые развевались на бегу. Она остановилась в двух шагах от Тэхёна, посмотрела на него долгим, тяжёлым взглядом, а потом просто упала в его объятия.

— Ты живой, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Ты живой, дурак!

— Живой, — ответил Тэхён, гладя её по голове. — Прости, что заставил ждать.

— Заткнись. Ты вернулся. Это главное.

Мина отстранилась, вытерла глаза — быстро, будто стесняясь слёз — и перевела взгляд на Сольми. В её глазах была боль. И вопрос, который она не решалась задать.

— Чон Пэк мёртв, — сказала Сольми, не дожидаясь вопроса. — Мы убили его. Но мы потеряли Пак Чхана. И Кан Донсу. И ещё семерых волков.

Мина замерла. Её лицо побледнело, но она не отвела взгляда.

— Донсу? — переспросила она. — Это же, кажется Бета твоего отца? Он что, тоже был в плену у Чон Пэка? Целых три года.

— Он умер как воин, — ответила Сольми. — Он отдал свою жизнь, чтобы мы могли бежать. Благодаря ему я узнала о том, что отец собирал компромат на Чон Пэка.

Сольми подняла папку с документами. За неё она держалась, как за спасательный круг. Словно если она выпустит папку из рук, то всё будет зря. Все жертвы будут зря. Но она не имела права допустить этого. Поэтому она будет держать её до тех пор, пока не сможет передать её тем, кому нужно.