Ключ не понадобился. Дверь была открыта.

Сначала Сольми подумала, что забыла закрыть. За три года страха она никогда не оставляла дверь незапертой — привычка, въевшаяся в кровь. Но вчера… вчера она уехала в спешке, думая о другом. Сердце кольнуло нехорошим предчувствием.

— Стой за мной, — сказал Тэхён, выходя вперёд.

Он толкнул дверь носком ботинка, и она с глухим стуком распахнулась.

Комнату словно перевернули. Диван выпотрошен, подушки разорваны — белые перья летали в воздухе, как снег. Ящики комода выдвинуты, вещи разбросаны, пол усыпан осколками посуды. На стене, где висела единственная фотография родителей — Сольми всегда держала её лицом к стене, чтобы никто не увидел — остался рваный кусок обоев. Фотографию забрали.

— Ищейки, — сказал Тэхён, обнюхав воздух. — Двое. Волки. Не маги. Обыскали всё.

Сольми прошла по комнате, переступая через обломки. Её сердце билось где-то в горле, но она не плакала. Не сейчас. Она подняла уцелевшие вещи: мамину скалку — она лежала под обломками кровати, невредимая, будто её кто-то защитил. Кинжал — Сольми нашла его под половицей, в тайнике, который остался нетронутым. И маленькую коробочку с травами — её кто-то открывал, нюхал, высыпал часть, но не всё. Не хватило времени? Или побрезговали?

— Они искали камень, — сказала она. — Думали, я храню его здесь.

— Нашли что-то важное?

— Только то, что не спрятано. — Сольми сунула скалку, кинжал и коробку в рюкзак. — Фотографию забрали. Теперь у них есть лицо.

— Это ничего не меняет, — Тэхён взял её за руку. — Пошли. Здесь больше нечего делать.

Но Сольми не пошла. Она спустилась вниз — в кафе. И там увидела то, что сломало её окончательно.

Витрина разбита. Стулья перевёрнуты. Кофемашина, на которую она копила три месяца, валяется на полу с вырванными внутренностями. Печь, её любимая печь, в которой она выпекала первый хлеб для новой жизни — расколота. Кто-то бил по ней чем-то тяжёлым, раз за разом, пока чугун не треснул.

А на стене, за стойкой, где висело её маленькое зеркало в ракушечной раме — красовалась надпись. Кровью? Краской? Сольми не стала проверять. Она прочитала и так:

«МЫ НАЙДЁМ ТЕБЯ, СУКА»

Подпись — волчья морда клана Пэк.

Сольми стояла посреди разгромленного кафе и смотрела на пепел своей мечты. Три года она строила этот маленький мир. Три года пряталась, выживала, надеялась, что если быть тихой и незаметной — враги пройдут мимо. Три года она кормила людей хлебом, который делал их счастливее, и думала, что это единственное её предназначение.

А теперь её кафе уничтожено. Её дом — в руинах. Её безопасность — иллюзия.

И внутри неё что-то щёлкнуло.

Сначала она почувствовала жар. Не тот, что от печи — глубокий, внутренний, идущий из самой середины грудной клетки, туда, где три года спал лунный камень. Камень проснулся. Не полностью — но дрогнул, потянулся, задышал в такт её гневу.

Потом Сольми услышала её. Волчицу. Свою волчицу — ту, которую она похоронила в ночь смерти родителей, ту, кто молчала три года, запертая в клетке страха и одиночества. Она завыла. Негромко, глухо, но от этого воя у Тэхёна расширились зрачки, а когти вышли сами собой.

— Сольми, — сказал он осторожно. — Ты…

— Я в порядке, — ответила она. Но её голос изменился. Стал ниже, хриплее, древнее. В нём слышались ноты, которых не было минуту назад. — Нет. Я не в порядке. Я в ярости.

Она подошла к разбитой стене, провела пальцами по надписи. Кровь — чужая, впитавшаяся в краску. Ищейки поранились, когда громили её дом. Глупые, самоуверенные твари.

— Я клянусь, — сказала Сольми громко, обращаясь к пустому залу. К разбитым стульям. К мёртвой печи. К стенам, которые помнили запах свежей выпечки и утреннего счастья. — Я, Хан Сольми, дочь Хан Минхёка и внучка Хан Сухо, альфа южных земель по праву крови и по праву сердца.

Тэхён замер. В воздухе запахло озоном — как перед грозой.

— Клянусь этой разбитой жизнью, этим разгромленным домом, этим осквернённым кафе — я найду каждого, кто причастен к этому погрому. Я найду ищеек, которые ворвались в мою квартиру. Я найду тех, кто отдал приказ. Я найду клан Пэк до последнего волка.

Её глаза начали светиться — янтарным, глубоким светом, которого она никогда не видела у себя, но который помнила по глазам отца перед битвой.

— И я не просто покараю их. Я сделаю так, что их дети будут рассказывать внукам историю о волчице-пекаре, которая поднялась из пепла и сожгла их империю дотла.

Закончив, Сольми закрыла глаза. Её тело трясло — от гнева, от слабости, от непривычной силы, которая текла по венам, обжигая, как расплавленный мёд. Тэхён подошёл и обнял её — молча, крепко, не спрашивая разрешения.

— Ты это слышал? — прошептала она в его плечо.

— Слышал, — ответил он. — И клан Пэк услышит.

Она отстранилась, посмотрела на разбитую печь, на рассыпанные зёрна кофе, на перевёрнутые банки с корицей.

— Я больше никогда не открою это кафе, — сказала она. — Не здесь. Не в этом городе. Не с этим именем.

— Откроешь, — возразил Тэхён. — Но в другом месте. И с другим именем. И с целой армией за спиной.

Она кивнула. Собрала с пола уцелевшие баночки с травами — те, которые ищейки не нашли или не поняли их ценности. Сложила в рюкзак.

— Уходим, — сказала она.

Они вышли на набережную. Солнце уже поднялось, заливая море золотом. Но для Сольми этот рассвет пах не надеждой — а местью. Она села во внедорожник, Тэхён за руль, и они уехали прочь из Пусана — туда, где в горах ждали пятьдесят три волка, её новая стая, её новый дом.

Серебристый кот сидел на крыше кафе и провожал их взглядом. В его золотых глазах отражался огонь — тот самый, который только что зажёгся в груди Сольми. Огонь, который не погаснет, пока не испепелит всех врагов до единого.

Глава 9

Они вернулись в долину к полудню. Внедорожник Тэхёна застрял на последнем подъёме — пришлось бросить его у подножия и идти пешком, через сосновый перешеек, где земля пахла мхом и старой хвоей. Сольми шла на легке. Тэхён нёс её рюкзак со спасёнными вещами — осторожно, как реликвии.

Лагерь встретил их настороженной тишиной. Дед Кан вышел первым, прищурился на их лица, на грязную одежду, на красные глаза Сольми — она так и не заплакала, но слезы стояли где-то глубоко, за гортанью, и душили при каждом вздохе.

— Всё в порядке? — спросил старик коротко.

— Ищейки клана Пэк, — ответил Тэхён. — Разгромили кафе. Перерыли квартиру. Ищут камень.

— Нашли что-нибудь?

— Только фотографию Сольми с родителями. И злость. — Тэхён покосился на Сольми. — Много злости.

Дед Кан посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Злость — это топливо, — сказал он. — Главное, чтобы костёр не сжёг тебя саму.

— Не сожжёт, — ответила Сольми. Голос её всё ещё звучал ниже обычного — после той клятвы в разгромленном кафе в нём поселилась хрипотца, которую она сама не узнавала. — Где мы будем жить?

Свободным оказался только один домик — маленькая бревенчатая постройка на краю лагеря, у самого леса. Внутри — одна комната с низким потолком, железная печка-буржуйка, две раскладушки, застеленные старыми одеялами, и маленькое окно, выходящее на сосны. Пол скрипел под ногами. С потолка капало — вчерашний дождь нашёл лазейку в крыше.

— Другого нет, — развёл руками дед Кан. — Вы вдвоём. Привыкайте.

Тэхён и Сольми переглянулись. В этом взгляде было всё: и неловкость, и усталость, и тихая благодарность за то, что им вообще есть где жить.

— Привыкнем, — сказал Тэхён.

— Привыкнем, — эхом отозвалась Сольми.

Первая неделя была пыткой. Не потому, что они друг другу мешали — а потому, что каждый сантиметр тесного пространства напоминал о том, как близко они находились. Тэхён вставал раньше — уходил в лес, делал разминку, проверял границы лагеря. Сольми оставалась в домике, месила тесто на походной кухне и думала о том, что его одеяло всё ещё хранит запах кедра и дождя.