— Я знаю, что ты станешь великим альфой. В этом мире или в следующем. Я помогу тебе сейчас, а когда наступит твой час — ты поможешь мне. Ты не сможешь отказаться, даже если захочешь. Твоя кровь будет помнить эту клятву.

— Что ты хочешь? — спросил Тэхён.

— Не сейчас, — ответил маг. — Я скажу, когда придёт время. Возможно, ты ещё пожалеешь, что встретил меня. Возможно, я стану твоим самым дорогим союзником. Но без меня вы не войдёте в крепость Чон Пэка. Это факт.

Тэхён сжал зубы. Кивнул.

Они собрались на заброшенном складе на окраине Пусана — слишком близко к лагерю, но Тэхён не хотел уводить опасность к стае. Двенадцать фигур в полумраке: кто-то на двух ногах, кто-то на четырёх, кто-то в человеческом обличье, но с волчьими глазами.

— У нас есть карта? — спросил Пак Чхан.

— Приблизительная, — ответил Тэхён. — Я знаю, что Чон Пэк в Канвондо. Точно место не вычислено.

— Я вычислю, — сказал маг. — Дайте мне вещь Сольми. Что-нибудь, что пахнет ею.

Тэхён достал из рюкзака кинжал, принадлежавший матери Сольми. Маг взял её, закрыл глаза. Запах поплыл по складу — не просто запах, а целая история: руки в муке, улыбка, слёзы, поцелуй у ручья.

— Я вижу её, — прошептал маг. — Бетонная комната. Без окон. Высоко в горах. Крепость стоит на старой вулканической породе. Вход — с южной стороны, но он заминирован. Нужен другой путь.

— Какой? — спросил Тэхён.

— Я найду, — маг открыл глаза. В них больше не было зелени — только чёрные, выжженные зрачки. — Но плата за это будет отдельной. Сейчас я беру немного: твой страх, Тэхён. Запомни, как он пахнет. Я приду за ним позже.

Тэхён не ответил. Он смотрел на карту, на отмеченные точки, на лица своих новых союзников — и понимал, что за каждым из них тянется нить, которая когда-нибудь затянется на его шее. Он продал не душу — он продал будущее. Куски себя, которые больше не принадлежали ему.

Но когда он закрывал глаза и видел Сольми — её лицо, её руки в муке, её улыбку у ручья — цена переставала иметь значение.

Он выиграет эту войну. А потом будет расплачиваться. Возможно, всю жизнь. Возможно, дольше.

Но она будет жива.

И это стоило всего.

Глава 14

Сольми потеряла счёт дням. В бетонной камере без окон время текло иначе — не линейно, а по спирали, замыкаясь само на себе. Еда приходила и уходила, свет горел всегда — жёлтый, утомительный, выедающий глаза, — и только смена кормёжки напоминала о том, что прошёл ещё один оборот.

Она похудела. Это она чувствовала по тому, как свободно висели на ней штаны, как выступали ключицы, как холодный бетонный пол давил на кости сквозь тонкие колени. Но камень внутри неё — тот самый, лунный — не ослабевал. Наоборот, чем голоднее становилось её тело, тем ярче горел камень. Будто он питался не едой, а чем-то другим. Отчаянием? Надеждой? Любовью? Сольми не знала.

Она продолжала медитировать каждый день. Иногда подолгу, пока охрана не начинала стучать в дверь, проверяя, жива ли она. Медитации стали её единственным способом не сойти с ума, не потерять себя в этом сером нигде.

Сегодня она ушла глубоко.

Горы Канвондо встретили её холодным ветром. Сольми стояла на вершине утёса, откуда открывался вид на бескрайнее море сосен — тёмных, почти чёрных в сумерках. Где-то там, далеко внизу, текла река, которую она знала с детства. Сольми прыгала в неё с моста, когда отец учил её плавать. Вода была ледяной даже в августе, но она не боялась. Рядом с отцом она ничего не боялась.

— Папа, — прошептала она в пустоту воспоминаний, — почему ты оставил меня?

Ответа не было. Только ветер шумел в кронах.

Она пошла по знакомой тропе — той самой, что вела к хижине. Ноги утопали в мягком мху, воздух пах смолой и сухой корой. Тропа вилась между валунами, поросшими лишайником, потом ныряла вниз, к ручью, где они с отцом ловили форель почти голыми руками.

— Смотри, Сольми, — говорил он, стоя по колено в ледяной воде. — Рука должна стать продолжением реки. Не борись с течением. Стань им.

Она не понимала тогда. Думала, он учит её рыбачить. Теперь, сидя в бетонной камере с серебряными цепями на шее, она поняла: он учил её выживать. Не бороться с обстоятельствами — становиться ими. Течь туда, куда нужно. Огибать камни, а не разбиваться о них.

Хижина появилась из тумана внезапно — старая, покосившаяся, с провалившейся крышей и выбитым окном. Сольми подошла к двери, толкнула её. Петли заскрипели, как живые.

Внутри было пусто. Печь остыла, диван сгнил, на столе — многолетний слой пыли. Но Сольми знала: секрет не на виду. Отец говорил: «Спрятать — значит положить туда, куда никто не додумается заглянуть. Даже ты, дочка. Особенно ты».

Она обошла хижину. Посмотрела под половицами — ничего. Заглянула в печное отверстие — пусто. Постучала по стенам — глухой звук, дерево везде одинаковое.

И тогда она вспомнила.

Отец любил загадки. Он часто говорил, что самый лучший тайник — тот, который у тебя перед глазами, но ты его не видишь, потому что привык смотреть мимо.

Сольми подняла голову. На потолке, в самом углу, там, куда не доставал свет из окна, висела старая люстра — кованая, ржавая, с одним уцелевшим плафоном. Сольми встала на стул (во сне он не провалился), дотянулась до люстры.

Плафон открутился легко. Внутри что-то блеснуло.

Ключ. Старый, бронзовый, с волчьей головой на конце.

Сольми сжала его в кулаке, и в этот момент медитация схлынула — резко, как волна, уходящая от берега. Она снова сидела на бетонном полу, в темноте, с цепями на шее и пустыми руками. Ключ исчез. Но она знала, что он существует. Где-то там, в реальной хижине, в горах Канвондо, он ждал её.

— Я вернусь за тобой, — прошептала она. — Клянусь.

В дверь загремели — охрана сменилась. Сольми услышала голоса, топот ног, лязг засова. Дверь открылась, и в камеру вошёл не охранник.

Чон Пэк.

Он был один. Без магов, без телохранителей, без цепей — в дорогом костюме, с идеально зачёсанными волосами с проседью и маленькими чёрными глазами, которые смотрели на неё как на насекомое.

— Здравствуй, пекарь, — сказал он, закрывая за собой дверь. — Как тебе мои апартаменты?

— Лучше, чем твоя совесть, — ответила Сольми, не поднимаясь с пола.

Чон Пэк усмехнулся — сухо, безжизненно.

— Совесть — это роскошь для тех, у кого есть власть. У меня есть только власть. И ты, девочка, сейчас в моей власти.

— Я не твоя. Никогда не была. И никогда не буду.

— Гордая, — он сел на корточки напротив неё, и Сольми впервые заметила, какой он старый. Не внешне — лицо было гладким, подтянутым, без морщин. Но глаза… глаза были древними, как скалы Канвондо, и такими же безжалостными. — Твоя мать была такой же. До последнего вздоха не просила пощады. Знаешь, что она сказала, когда горела?

Сольми сжала кулаки. Когти не выходили — цепи подавляли её силу, — но ногти впились в ладони до крови.

— Не смей говорить о ней.

— Она сказала: «Ты не получишь камень». И сгорела. А я всё равно получу его. Через тебя.

— Не получишь, — Сольми подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза. — У тебя ничего нет. Камень — мой. Я не отдам его даже мёртвая.

Чон Пэк молчал долго. Потом встал, прошёлся по камере, заложив руки за спину. Сольми следила за ним — как волчонок следит за хищником, зная, что в драке проиграет, но не желая сдаваться.

— Знаешь, в чём твоя проблема, девочка? — сказал он, останавливаясь у стены. — Ты думаешь, что если будешь сильной — победишь. Но сила — это не то, что ты можешь взять. Сила — это то, что другие готовы тебе дать. Твоя стая? Они дали тебе власть? Нет. Они дали тебе надежду. А это слабость.

— Надежда — это не слабость, — ответила Сольми.

— Это слабость, — настаивал Чон Пэк. — Я видел сотни волков, которые надеялись. И все они мертвы. Потому что надежда делает тебя уязвимым. Ты начинаешь думать, что кто-то придёт и спасёт тебя. Никто не придёт. Ты одна.