Они выехали из Пусана через тоннель Орюн, миновали посты, рынки и кварталы дешёвого жилья, а потом свернули в горы. Дорога стала хуже: асфальт кончился, началась гравийка, потом просто колея среди сосен.

— Далеко ещё? — спросила Сольми. Она не боялась, но внутри всё сжималось в тугой узел. Сорок незнакомых волков. Сорок пар глаз, которые будут смотреть на неё — дочь альфы, беглянку, пекаря.

— Десять минут, — ответил Тэхён. — Они знают, что ты едешь. И очень ждут. Честно — я не говорил им, кто ты на самом деле. Только что приедет особенный пекарь.

— Почему не сказал?

Он бросил на неё быстрый взгляд — тёплый, чуть виноватый.

— Потому что ты должна сама решить, когда и кому открывать своё имя. Не я. И не они.

Сольми замолчала. Внедорожник въехал в густой сосняк, потом проскочил сквозь узкий проход между скалами — и вдруг они оказались в небольшой долине.

Лагерь был устроен у подножия старой водонапорной башни. Домики — сборно-щитовые, серые, почти незаметные среди деревьев. Посередине — кострище, вокруг него брёвна вместо стульев. И люди. Нет — волки. Она почувствовала их запах за сотню метров: пот, страх, голод, и ещё что-то — надежду. Острую, как коготь.

Внедорожник остановился. Сольми вышла на воздух — и сорок пар глаз уставились на неё. Взрослые, старики, несколько подростков. У многих лица осунувшиеся, под глазами круги. У одного мальчика — лет двенадцати — рука на перевязи, и пахнет от него гноем и диким мёдом: плохо зажившая рана.

— Здравствуйте, — сказала Сольми тихо. И добавила громче, почти выкрикнула, пересиливая дрожь в голосе: — Я привезла хлеб.

И открыла сумку.

Запах ударил мгновенно. Тёплый, маслянистый, с нотами мёда, корицы и той самой фиалки, которую Сольми собирала по ночам. Лагерь замер. А потом маленькая девочка — лет пяти, с вихрастыми рыжими волосами — выскочила вперёд, подбежала к Сольми и уткнулась носом в её фартук.

— Ты пахнешь мамой, — сказала девочка, поднимая глаза. — У мамы так пах хлеб. До того, как они пришли.

Сольми опустилась на корточки. Взяла ещё тёплую булочку, протянула ребёнку.

— Ешь, — сказала она. — Я напеку ещё.

Девочка взяла булочку обеими руками и откусила — жадно, по-звериному, не жуя, почти глотая. Сольми погладила её по голове и поднялась.

— Меня зовут Сольми, — сказала она, глядя на взрослых. — Я пекарь из Пусана. И, кажется, теперь я буду кормить вас. Но у меня есть одно условие.

В лагере стало тихо.

— Вы расскажете мне, кто и как вас обидел. Каждого. Все имена, все даты, все раны. Я должна знать, с кем я собираюсь воевать. Потому что одной печи и сорока голодных ртов — мало, чтобы выжить.

Из толпы вышел старик — высокий, сутулый, с белыми волосами и глубоким шрамом через всё лицо. Глаза его были жёлтыми, как у старого лесного волка.

— Ты дочь Хан Минхёка? — спросил он тихо. — Альфы южных земель?

Сольми встретила его взгляд. Кивнула. Один раз.

Старик опустился на одно колено. За ним — второй. Потом третий. Сорок волков склонились перед ней в утреннем сосновом лесу, а она стояла с мукой на фартуке и сжимала в руке последнюю булочку.

Тэхён не склонился. Он стоял за её спиной, молчаливый, как скала. И только когда Сольми обернулась, ища поддержки, он положил руку ей на плечо — тепло, уверенно, невесомо.

— Я же говорил, — прошептал он. — Ты уже не одна.

В небе над горами кружила одинокая птица — серебристый кот, наблюдающий за всем с высоты, сидел на крыше водонапорной башни. Его золотые глаза не обещали ничего хорошего. Но пока он просто смотрел. И ждал.

Глава 6

Лагерь ожил только к вечеру. Сольми провела в долине почти восемь часов — месила тесто на походной кухне, собранной из подручных материалов, учила двух пожилых женщин правильно замешивать опару и всё это время знакомилась с теми, кто теперь смотрел на неё как на последнюю надежду.

Их оказалось не сорок, как говорил Тэхён, а пятьдесят три. Считая детей. Считая стариков. Считая тех, кто уже не мог сражаться, но всё ещё мог помнить.

Они подходили к ней по одному — несмело, будто боялись обжечься. Называли имена, которые давно не произносили вслух. Показывали шрамы — на руках, на шеях, на спинах. Один мужчина — молодой, с жёсткими глазами — молча стянул рубашку и повернулся. Вся его спина была покрыта клеймом клана Пэк: выжженная волчья морда с пустыми глазницами. Тавро раба.

— Я сбежал три месяца назад, — сказал он, не глядя в глаза. — Дважды пытался снять это сам. Первый раз ножом. Второй — кислотой. Кожа слезает, клеймо остаётся.

Сольми протянула руку — и на мгновение прижала пальцы к его спине, над раскалённым рисунком. Мужчина вздрогнул, но не отшатнулся.

— Я не маг, — тихо сказала она. — Но я запомню. Если когда-нибудь смогу помочь — помогу.

Он кивнул, надел рубашку и отошёл. Другие продолжили подходить.

Самым страшным было не клеймо. Самым страшным было то, что пережили эти дети. Те, кто не понимал, почему их перестали кормить по утрам. Те, кто плакал по ночам, называя имена матерей, которых больше не было. И те, кто не плакал вообще — сидели тихие, с пустыми глазами, и жевали хлеб, не чувствуя вкуса.

Сольми раздала булочки. Потом ещё. Потом замесила новую партию прямо на больших камнях, напоминающих столешницу, потому что старая кончилась слишком быстро. Женщины помогали ей: одна резала, одна месила, одна следила за огнём. Руки двигались в едином ритме, и в какой-то момент Сольми поймала себя на мысли, что чувствует эту маленькую стаю не как толпу чужаков, а как продолжение собственного тела.

Она не хотела этого чувства. Оно было опасным. Оно пахло домом — а дом, как она уже знала, сгорает дотла.

Когда солнце начало клониться к закату, дед Кан подозвал её к себе. Старик сидел на старом пне у самой границы лагеря — там, где сосны расступались, открывая вид на долину. Он долго молчал, прежде чем заговорить.

— Я видел, как рождался клан Пэк, — начал он глухо. — И видел, как он пожирал других. Не завоевывал, не подчинял — именно пожирал. Как чума. Как лесной пожар, который не остановить, пока не выгорит всё.

Сольми села рядом на траву — не как альфа, не как гостья, а как внучка, которой предстоит выслушать страшную сказку на ночь.

— Твой дед, Хан Сухо, был последним, кто пытался остановить их силой. Он собрал союз из семи стай. Они бились три дня и три ночи. А на четвёртый Чон Пэк вышел на поле с пустыми руками и сказал: «Я не буду сражаться с тобой, старый волк. Я сражусь с твоими сынами. С твоей памятью. С детьми твоих детей, которые родятся через сто лет». И он сдержал слово.

— Как? — спросила Сольми.

— У него есть ведьма. Или был ведьмак — никто не знает наверняка. Он создаёт артефакты — маленькие, незаметные вещи, которые могут скрывать оборотня или, наоборот, выдавать его с потрохами. — Дед Кан достал из кармана потёртый кожаный мешочек. — Вот. Смотри.

Он развязал тесёмки и высыпал на ладонь три маленьких предмета. Сольми наклонилась ближе.

Первый был зуб — волчий, серебряный, с едва заметной гравировкой. Второй — крошечный бубенчик из потускневшей бронзы. Третий — простой чёрный камень с отверстием посередине.

— Зуб скрывает запах. Бубенчик скрывает следы. Камень… камень скрывает присутствие. С ним ты можешь пройти мимо ищейки клана Пэк в двух шагах, и она ничего не почувствует.

— Почему вы не используете их для всех? — спросила Сольми. — Спрятали бы лагерь — и никто бы вас не нашёл.

Дед Кан горько усмехнулся.

— Потому что каждый такой амулет вытягивает жизнь. Носишь день — теряешь неделю. Носишь месяц — теряешь год. А если надеть все три сразу, как делают самые отчаянные… — он покачал головой. — Не доживёшь до рассвета. Чон Пэк не дурак. Он не дарит защиту просто так. Любая его милость — это медленный яд.

Он протянул мешочек Сольми.

— Возьми. Тебе это нужнее, чем нам. Ты — цель. Мы — лишь тень, которая от неё отбрасывается.