Она с застенчивым видом накручивает макароны на вилку. — К сожалению, я не умею готовить. Это не было частью моего обучения. Мне гораздо удобнее обращаться с оружием.

Дом рядом с ней кивает с видом человека, который попробовал ее стряпню и до сих пор сожалеет об этом. — У нее подгорают тосты.

Что-то обволакивает мои легкие и сжимает от фамильярности между ними, даже когда она смотрит на меня.

Я киваю на ее тарелку, мои слова звучат хрипло. — Ешь. Пожалуйста. Пока с тобой еще что-нибудь не случилось.

Катарина фыркает от смеха, хотя я, черт возьми, не шучу, а затем набрасывается на свою еду. Впрочем, нам становится совсем не смешно. Потому что стон, который вырывается у нее из горла, когда она глотает, хриплый и глубокий, заставляет три набора столовых приборов с грохотом упасть на стол.

Она даже не открывает глаза, пока мы смотрим на нее, откусывая еще один большой кусок. Я не сомневаюсь, что она точно знает, как это прозвучало, но ей наплевать.

— Черт, — стонет она. У нее манеры козы, ее рот набит едой, когда она говорит, и мой член все еще твердеет, кровь приливает к нему от желания в ее голосе. — Ты можешь готовить для меня в любое время, Морелли. Если у кого-то из вас останутся остатки, это мое.

У Лучиано такой вид, словно кто-то ударил его по затылку его же сковородкой, прежде чем он выпрямился, и медленная улыбка растянулась на его губах. — Когда захочешь, маленькая ворона. В любое время. Каждый прием пищи.

Я пинаю его под столом, как гребаный подросток, за мурлыканье в голосе, и он даже не пытается скрыть самодовольную ухмылку, когда его взгляд скользит по мне, прежде чем вернуться к ней.

Всегда, все мы возвращаемся к ней. Она, кажется, не замечает нашего внимания, уплетая все со своей тарелки. Поймав ее грустный взгляд, я наклоняюсь и накладываю остатки еды ей на тарелку, игнорируя ее поднятую бровь.

Но она съедает и это.

Когда она, наконец, откидывается назад с тихим вздохом, мы ждем.

Ее глаза открываются, и она выпрямляется. — Итак. Теперь, когда я могу ясно мыслить, а не мечтать о еде, потрудитесь объяснить мне, почему вы все, по-видимому, обосновались в моей квартире?

Она протягивает руку и касается моей бутылки. — Я знаю, что четыре дня назад у меня здесь не было пива.

Мягкость исчезает с ее лица, когда мы все вздрагиваем, выпрямляя спины. Мы с Люком обмениваемся взглядами, и он кивает мне.

Бери это на себя.

Я пристально смотрю на него, и он пожимает плечами, изучая свою тарелку с полуулыбкой на лице.

— Нам нужно было место, где мы трое могли бы встретиться без посторонних глаз, — наконец говорю я, холодно встречая ее взгляд. — Это было логичнее всего. У Доменико были ключи, и твоя квартира не выходит на основную территорию кампуса.

Наши взгляды встречаются, и я вызываю ее на спор. Она не разочаровывает, откидываясь на спинку стула и скрещивая руки на груди. — Зачем беспокоиться?

Дом задыхается. — Потому что ты пропала, Кэт. Твое оружие валялось в гребаной куче на земле во Дворе. Ты думала, что мы не будем тебя искать? Не будем беспокоиться?

Она слегка вздрагивает, ее взгляд опускается на стол. — Я говорила не о тебе, Дом. В конце концов, со мной все в порядке.

— На этот раз. Несмотря ни на что, мы всегда придем за тобой, — тихо говорю я. — Всегда, Катарина.

Дом кивает в знак согласия. — Мы чуть не развязали чертову войну, пытаясь найти тебя.

Кэт поднимает голову, чтобы посмотреть на нас, а затем поворачивается к Люку, который молча сидит, наблюдая за ней. Вопросительно наклоняет голову. — А ты, Морелли? С каких это пор ты стал командным игроком?

Его челюсть заметно сжимается, но он выдерживает ее взгляд. — С тех пор, как ты исчезла, маленькая ворона. Без единого гребаного следа. И... нашему тайнику, возможно, потребуется небольшая уборка…

Мы с Домом хмуримся. Я понятия не имею, о чем он говорит, но, судя по румянцу на щеках Катарины, она понимает и не выглядит счастливой. Она отодвигается от стола, встаёт, поворачивает корпус и с хрустом распрямляет спину, а затем смотрит на нас сверху вниз.

Один изящный палец поднимается, очерчивая круг, включающий всех нас.

— Я не люблю сюрпризов, — тихо говорит она. — Но раз уж вы все здесь… У меня было несколько дней в подземелье Фаско, чтобы подумать о… эээ. Этом.

Все хмурятся, но затем Люк ухмыляется, подхватывая ее слова, пока мы с Домом размышляем о том, где именно она провела последние несколько гребаных дней. — Подумать о чем именно? Объясни это нам, простым смертным, Катарина.

Она сердито смотрит на него. — Может, они и забрали мои ножи, но у меня есть запасные, Лучиано.

Он поднимает руку, но на его лице появляется мрачное веселье, когда он наблюдает за ней. — Ты говоришь о том факте, что мы все трое хотим тебя. Хотим тебя настолько, чтобы отложить в сторону то, чем должны заниматься, обустроиться в твоих апартаментах и работать вместе как команда, чтобы найти тебя. Верно?

Его непристойный язык заставляет нас с Домом напрячься на наших сиденьях. Катарина краснеет, по ее щекам разливается густой румянец. Она засовывает язык в уголок рта, слегка пожимая плечами. — Верно. Если это… так.

Ее слова едва слышны. Мы трое смотрим друг на друга.

— Я не совсем это скрывал, — первым говорит Люк. Он барабанит пальцами по столу, глядя на меня. Дом поворачивает голову в мою сторону.

Но мой взгляд прикован к Катарине, я вижу, как румянец стекает по ее декольте, прежде чем кивнуть.

Кэт втягивает воздух, ее румянец становится еще ярче, когда она поворачивает лицо к своему силовику. Опускаясь, пока не начинает смотреть в пол, а не на Доменика.

А он вообще ничего не говорит.

— Доменико?

Мой голос едва слышен, как шепот.

В моем голосе нет приказа. Не в этот раз.

В этом разговоре мы на равных.

Но я должна спросить. Мне нужно знать.

Моя жизнь рушится. Мне нужно чувство уверенности, что-то твердое, с чем можно работать.

И я начну с трех мужчин, которым, очевидно, не наплевать на все, чтобы отложить в сторону соперничество и ожидания, чтобы работать вместе… ради меня.

Я чувствую, как жар на моем лице усиливается по мере того, как затягивается тишина. Отсутствие ответа Дома само по себе является ответом. Унижение начинает расползаться по моим плечам, пока Данте и Лучиано наблюдают за мной, и я стараюсь не смотреть на своего силовика.

Поскольку он... ничего не говорит.

Черт возьми. Я подумала, что было бы проще провести подобную дискуссию всем вместе, учитывая недавние события. Неловко, неудобно, но придется сделать один раз и покончить с этим. Я даже спланировала, что собираюсь сказать, присев на краешек своей кровати, вместо того чтобы думать о важном дерьме, на котором я должна сосредоточиться.

Думала, что если получу хоть какую-то ясность, то, может, и остальной бардак в моей жизни начнёт выстраиваться.

Они все здесь. Были здесь, ждали, беспокоились и искали.

Но Дом, блядь, молчит, наблюдая за мной своими ледяными глазами, которые ни хрена не выдают.

В глубине моих глаз защипало, и я закрыла глаза.

Прекрасно.

Даже если он назвал меня своей конечной целью.

Сглотнув, я отворачиваюсь от Дома. — Тогда ладно. Я рада, что мы это прояснили.

Я чертовски ненавижу, когда мой голос срывается, становится высоким и заикающимся. Ненавижу это.

Но большая рука обхватывает мое запястье, останавливая меня. — Катарина.

— Что? — Мой ответ резок, когда я пытаюсь высвободить запястье, но Дом держит. — Я понимаю, Дом. Я не буду спрашивать тебя снова. Твое молчание говорит о чертовски многом.

— Это не… — стонет он. — Послушай меня. Пожалуйста.

Почему, черт возьми, я решила, что было хорошей идеей обсудить это со всеми ними здесь? И не после хоть какого-нибудь нормального гребаного сна?