Он уже несколько месяцев не делал татуировок. Но его искусство — легенда, среди Ворон. Лишь у немногих есть его татуировки на теле, остальные требуют, но не получают. У Винсента две.

Я никогда не говорила ему, как я завидую, что я не в их числе.

Он изучает его, сдвинув брови, как будто недовольный. — Вообще-то, это для тебя.

Я задерживаю дыхание, когда он поворачивается ко мне. В его глазах мелькает намек на веселье. И что-то еще. Неуверенность. — Конечно, если ты этого хочешь.

— Да, — выдыхаю я, глядя на него. — Боже, Дом, он идеален. Я не смогла бы выбрать ничего лучшего.

Он слегка улыбается, это слабое выражение счастья, от которого мое сердце каждый раз подпрыгивает. — Мы можем сделать это, когда ты будешь готова.

— Нет лучшего времени, чем сейчас. — Я не знаю, почему это вдруг кажется таким срочным. Я не знала об этом еще несколько минут назад. Но я не хочу ждать, я хочу чтобы это было на моей коже сейчас. — Это нормально?

Он встает и наклоняется, чтобы поцеловать меня в макушку, пока идет к стойке, возвращаясь с кофе, который он вкладывает мне в руки. — Прекрасно. Я все подготовлю. Но это нельзя сделать на спине, если хочешь, чтобы это было сделано сегодня.

— Все в порядке, — говорю я рассеянно. Все еще смотря на него.

Я знаю, где я ее хочу.

Оставляя его в покое работать над дизайном, я удаляюсь в ванную и избавляюсь от одежды, которую планировала надеть. Я стаскиваю блузку, лифчик.

Вот и все, что нужно для возвращения к работе.

Но я не жалею о своем решении, когда отступаю назад и осматриваю свою обнаженную кожу, наклоняя шею. Может быть, давление предстоящей встречи мешает мне думать.

Потому что я не могу избавиться от ощущения, что есть песочные часы, и время утекает крошечными, потраченными впустую песчинками.

Я хочу потратить как можно меньше. На всякий случай.

Должно быть, у меня все еще задумчивое выражение лица, когда я выхожу из ванной после быстрого душа, чтобы смыть лосьон. Дом поднимает взгляд от того места, где он раскладывает все необходимое рядом с моей кроватью. Я смотрю на него, когда он пересекает комнату, его руки опускаются по обе стороны от моего лица. — Что случилось?

Я фиксирую взгляд на его груди. На знакомом хлопке его любимой черной футболки, той самой, которой у него по меньшей мере двадцать версий и из-за которой я безжалостно его дразню.

Он получает новую на каждый день рождения.

И я цепляюсь за это, за его фамильярность. — Я продолжаю думать, что что-то пойдет не так, Дом. Мы продвигаемся недостаточно быстро. А голосование… у меня просто плохое предчувствие.

Он изучает меня. Не отмахивается от беспокойства, которое, я знаю, написано на моем лице. — Это только первый шаг, Кэт. Только первый. И если все будет хорошо, твой отец даже не узнает, что ты в этом замешана. Голосование капо — это всего лишь голосование. Как только это будет сделано, ты сможешь занять его место как капо. Шаг за шагом.

Я киваю. Я знаю это, пыталась сосредоточиться на этом.

Но чувство остается.

— Я думаю, это из-за Маттео, то что видела в доме. — Я поднимаю глаза. На лице Дома вспыхивает гнев, как будто он вспоминает. — Он расставляет этих людей вокруг себя, Дом. Он непредсказуемый игрок, и если я что-то упускаю… Если что-то пойдет не так с голосованием, я не та, кто пострадает за это.

Я должна отойти в сторону и позволить им рискнуть.

— Все предельно просто, — напоминает мне Дом мягким голосом. — Три голоса это большинство. И у нас есть эти три. Фаско, Морелли, В'Ареццо. Азанте — это свободная пушка, но они не имеют значения, потому что у нас есть остальные. Встреча пройдет гладко, Кэт. Остаются лишь последствия, с которыми нам нужно будет справиться, и ты будешь не одна.

Я заставляю себя кивнуть, и он опускает глаза. Обводит взглядом мою обнаженную кожу, оставляя после себя тепло. — Где мы это будем делать?

Я чуть не натыкаюсь прямо на Фаско у подножия ее лестницы.

Слишком занят, погруженный в свои гребаные мысли. Это становится привычкой.

Раздраженный, я протискиваюсь мимо него, но его голос останавливает меня. — В'Ареццо.

Я медленно поворачиваюсь. Выражение моего лица, мягко говоря, невозмутимое.

Люк может настаивать на чем угодно. Катарина сама делает свой выбор, я это знаю. И я не буду стоять у нее на пути. Даже Доменико смягчился, чтобы освободить для него место в этой странной динамике, которую мы развиваем. Не проходит и дня, чтобы он не был здесь, якобы для обсуждения голосования, но его глаза следят за каждым ее гребаным шагом.

Может быть, они смогут забыть, что он сделал. Но я не могу. У него до сих пор на лице гребаные синяки от моих кулаков вперемешку с тем, что он получил от Маттео Корво и его людей, и я легко мог бы добавить еще.

Он подверг ее жизнь опасности. Не один раз, а снова и снова.

Простите меня, если я не хочу быть его гребаным лучшим другом.

Мои кулаки сжимаются, и он переводит взгляд на них. Он жестом указывает на дом. — Меня пригласили на ужин.

Я киваю головой. — Тогда не позволяй мне тебя останавливать.

— Я совершил ошибку, — коротко говорит он, когда я отворачиваюсь. — И не одну, я знаю. Но я никогда больше не повторю этой ошибки, В'Ареццо.

В моем смехе слышится злость. — Ты называешь то, что ты сделал, ошибкой? Она чуть не умерла, Фаско. Снова и снова, из-за тебя...

— Я знаю, — шипит он. Глубокие круги под его глазами сливаются с синяками, покрывающими его кожу. — Я бы не смог этого забыть. Я проведу остаток своей гребаной жизни, искупая свою вину за это.

Он делает шаг ближе. — Считай меня сопутствующим ущербом, если тебе от этого станет легче. Еще один человек, который встанет между ней и этим подонком. По крайней мере, мы можем быть цивилизованными.

Мои пальцы сжимаются. — Я тебе, ни хрена, не доверяю.

— Я знаю, — тихо говорит он. — И это моя вина. Но я не отступлюсь от этого, Данте. Она поймала меня, и я не оставлю ее сейчас, пока она не скажет мне об этом, что бы ты ни говорил по этому поводу. Но я предпочел бы быть твоим союзником, а не врагом, даже если я и не твой друг. Хотя бы ради нее.

Сопутствующий ущерб.

Не друг, но союзник.

До того, как все это произошло, мы были, по крайней мере, цивилизованные. Возможно, мы сможем вернуться к этому.

Я медленно киваю. — Значит, союзники.

Он протягивает руку, приподняв бровь, и я бросаю на него раздраженный взгляд. — Не испытывай судьбу.

Пока мы поднимаемся к апартаментам, воцаряется тишина. Когда я стучу, в окне мерцает свет, и Люк открывает дверь.

— Где она? — Я вхожу внутрь, ставлю бутылку, которую принес для нее, на стойку.

— С Росси. — Люк кивает Фаско, указывая на холодильник. — Угощайся.

Я неохотно беру пиво, когда Джио протягивает его, его брови приподнимаются в молчаливом вызове.

Гребаные союзники.

— Итак, — Люк переводит взгляд между нами. — Значит, все решено? Как раз вовремя.

Я поджимаю губы в явном гребаном раздражении, но лицо Люка каменеет. — Ей не нельзя больше отвлекаться, Данте.

Там есть предупреждение. Напоминание о том, что, несмотря на веселый внешний вид, с Лучиано Морелли шутить не стоит.

Иногда об этом легко забыть. Этот тонкий слой вежливости — все для нее. Только для нее.

Но он стирает выражение лица, когда раздаются шаги. Появляется Катарина, обводя нас всех взглядом, а Дом появляется позади нее.

И мы делаем то же самое. Мой взгляд автоматически скользит по ней. Я ничего не могу с собой поделать, каждый раз, когда вижу ее. Как будто мне нужно самому убедиться, что она все еще цела.

А затем… Я делаю это снова. Медленнее.

Я здесь ради каждой ее версии. Но эта… эта — сильный претендент на первое место.

Она подходит к столу, как королева, босиком и в шортах, выдвигает стул и опускается на него, пока Люк, Фаско и я пялимся на нее. Взгляд сам скользит к тонкому слою защитной плёнки на её правом плече, который тянется по изгибу груди и уходит в сторону, распластавшись по коже. Топ на ней — почти полоска ткани, прикрывающая грудь и больше ничего. А под ним…