Моё тело вздрагивает, в её голосе нет ни капли страха. Зато у меня его хватает на нас обоих.

— Ты сумасшедшая, ты в курсе?

В моих словах нет злости. А её губы едва подёргиваются в улыбке.

— Я спасаю тебе жизнь. Немного благодарности не помешало бы.

Я поворачиваю лицо так, что мои губы касаются ее волос. — Мы поговорим, когда выберемся отсюда, Корво. Для начала, о твоем чувстве самосохранения.

Она фыркает. — Можешь встать в очередь.

Хождение взад-вперед — это только отвлекающий маневр. Единственное, что я могу ей сказать, когда к нам подходит Маттео. Я понижаю голос, чтобы он не услышал. — Столько усилий ради союза. Оно того не стоит, Катарина.

Я этого не стою.

Ее щека прижимается к моей груди. — Ты думаешь, это ради какого-то союза?

Эти хриплые слова угрожают выбить из моего тела остатки дыхания.

Поднимая глаза на Маттео, я расправляю плечи, как будто могу заслонить ее. Даже зная, что это бесполезно.

Это произойдет, хочу я этого или нет.

Она держит меня вместе. Все, что я могу сделать, это попытаться предложить ей то же самое.

— Сейчас, — торопливо выдыхаю я, когда Маттео отводит руки назад. — Дыши.

Она резко вдыхает, ее руки напрягаются, когда ремень со свистом рассекает воздух. Удар пришелся ей по спине, отбрасывая нас обоих назад, когда она пошатнулась.

Ни звука не сорвалось с ее губ, пока Маттео нетерпеливо смотрел на нее. Ожидая ее боли. — Один.

Его пальцы сгибаются. На ее лице появляется раздражение. И на этот раз он опускает руку, оставляя пряжку свободной.

— Дыши, — задыхаюсь я. — Дыши.

Свист. Приземляющийся удар. Треск.

— Два.

Рычание вырывается из моего горла, когда я смотрю вниз и вижу алые линии на золотистой коже, на уже припухших рубцах.

— Три.

На этот раз ее голос прерывается, поскольку ублюдок целится прямо в то же место, в которое попал мгновением раньше.

— Держись за меня, — шепчу я. Ее хватка усиливается. — Я с тобой, Кэт.

— Четыре.

Когда ее кожа трескается, по ней стекает медленная алая струйка.

— Я собираюсь убить тебя, — шиплю я Маттео. Он только смеется, его лицо светится невменяемым весельем, когда он с чокнутым восхищением смотрит в спину Катарины.

— Однажды ты уже облажался, — насмехается он. — Каково это смотреть, как она принимает твое наказание, Фаско? Наслаждаешься жизнью?

Агония. Эта боль… Я бы сам столкнулся с этим лицом к лицу в сто раз больше, чем когда-либо позволил бы ей принять это за меня.

— Прости меня. — Мой голос дрожит. — Дыши, Кэт.

Она выгибается мне навстречу, ее голос повышается. — Пять!

Слез нет. Ее кожа трескается под ударами, и ничего.

— Шесть.

После седьмого ее руки начинают соскальзывать. Счет становится немного тише.

Маттео не сдерживает свои удары.

— Не отпускай. — Цепи гремят. — Ты слышишь меня? Держись за меня. Останься со мной.

Я поднимаю голову, чтобы заглянуть ей в лицо. Морщины боли пересекли ее лоб. — Il mio cuore. Почти закончили.

Мое сердце больше не находится внутри моего тела. Оно с ней, часть ее принадлежит ей, когда она кивает, стискивает зубы и прижимается ко мне.

— Восемь.

Маттео делает паузу, берет свой бокал и делает большой глоток, причмокивая губами. Его тон насмешливый. — Мучительная работа. Не хочешь чего-нибудь выпить, Катарина?

Она не отвечает, не поддается на его насмешки, и от этого он выглядит еще более глупо. Но ее ногти впиваются в меня, и я приветствую это, приветствую безмолвное сообщение о том, что она все еще здесь. Все еще держится, даже когда он продолжает, каждый удар наполнен садистским удовольствием.

Девять.

Десять.

Одиннадцать.

Она считает, ее голос хриплый и дрожащий.

Но она не кричит.

Она отказывается дать ему то, что он хочет. Ее капитуляцию. Ее подчинение.

Она ничего ему не дает.

Когда Маттео поднимает руку в последний раз, я вижу гнев на его лице.

Потому что он проиграл эту маленькую извращенную игру, в которую хотел поиграть, и он это знает.

Она почти выкрикивает последний отсчет, дерзко и несломленно. Даже когда от этого у нее разрывается кожа.

Ее спина… ее спина.

— Двенадцать.

Двенадцать ударов его ремнем. Ее спина — лоскутное одеяло из линий, рубцов, разрывов, крови.

Я дергаюсь, мои ноги перемещаются к ней.

Но я заставляю себя ждать.

— Дело сделано. — Мой голос ясен. — Брось ремень.

Потому что его рука снова поднимается, как будто он собирается нанести еще удар. Я не сомневаюсь, что, если бы мы не находились в комнате, полной свидетелей, он бил бы ее кнутом до тех пор, пока она не умрет.

Его рука медленно опускается. — Я знаю о соглашении, Росси.

Джованни выглядит чертовски сломленным, когда что-то бормочет ей. Он не останавливается, его голова почти уткнулась ей в шею, когда она прижимается к нему.

То, что Катарина сделала для него, сделали бы очень немногие.

И я чувствую это в комнате вокруг меня.

Никто не обернулся.

И даже сейчас никто не поворачивается на своих местах.

Наши собственные люди опускают глаза, когда она почти отшатывается назад, руки Джио дергаются в цепях над головой, когда он с болью в глазах следит за ее движением.

— Освободи его, — хрипло говорит Кэт. — Долг уплачен.

Ее рука дрожит, когда она тянется за блузкой, шаги маленькие, но уверенные. Я подкрадываюсь ближе, готовый вмешаться, если Маттео попытается сделать что-нибудь еще. Если он хотя бы вздохнет в ее сторону.

Она прочищает горло. Алая блузка прилипает к ее спине, когда она поворачивается, прилипает и темнеет, красное к красному. — Винсент. Тони.

Они бросаются мимо меня, чтобы подхватить Джио под руки, когда тот падает на пол. Винсент проскальзывает под его плечо, закидывает его руку себе на шею и выпрямляется.

Идиот пытается оттолкнуть его, пытается дотянуться до неё, но тут же оседает.

Я подхожу к ней сзади, мой взгляд скользит по ее спине.

Маттео улыбается, но в его улыбке есть что-то напряженное, когда наши взгляды встречаются.

Помни о моем обещании.

Он цокает языком, отталкиваясь от стены. — Все это очень интересно, но сейчас мне немного скучно. Так что не стесняйся уходить, cugino, и забирай своих маленьких птичек с собой.

Его челюсть сжимается, когда он оглядывает притихшую комнату. — Повернитесь, блядь, все вы.

Они выпрямляются. Поворачиваются.

Некоторые опускаются на свои места, но остальные… они остаются стоять.

И они опускают глаза.

Огонь полыхает толстыми линиями на моей коже. Тонкая ткань блузки прилипает к крови, дёргается и тянет при каждом шаге, причиняя короткие, резкие вспышки боли, когда я выхожу.

— Пол. Дэнни. — Я наклоняю голову туда, где сидит Лео Романо, его глаза бегают по нам, а руки сжимают спинку сиденья, как будто он предпочел бы остаться здесь и рискнуть с Маттео, чем встретиться лицом к лицу со мной и Джио.

Он упирается, когда они приближаются к нему. Дэнни засовывает пистолет ему под подбородок, приподнимая лицо Лео. Выражение его лица более свирепое, чем я привыкла видеть у моего обычно спокойного старшего солдата.

Лео встает, не говоря больше ни слова, когда они выводят его за нами.

От каждого шага по моей коже пробегает боль.

Кто-то закрывает за нами двери, которые я ранее распахнула пинком, и Дом немедленно оказывается рядом со мной.

— Господи Иисусе, — выдыхает он. Его рука поднимается, словно чтобы проверить мою спину, но я отмахиваюсь от него. Если мы сейчас остановимся, мои ноги перестанут держать меня, и я буду в полной заднице, если не выйду отсюда на своих двоих. — О чем ты думала?

Я открываю рот, чтобы ответить.