Тони вскидывает голову. Замешательство, затем понимание. Затем гнев. — Он один из наших? Если он...

— Это не так, — оборвала я его. — Но я больше не позволю дерьму ускользать от моего внимания, Тони. Каждый из Ворон важен, и нам не хватало точки зрения, которая нам нужна. Я думаю, Фрэнки может помочь. Это никак на тебе не отражается.

Он вздыхает. — И она не собирается драться?

Я постукиваю пальцами по столу. Задаю направление, чтобы посмотреть, последует ли он за мной.

— У неё не было никакой подготовки. Ни у одной из них. Если бы была, возможно, всё сложилось бы иначе. Но нет. Я не жду, что она будет сражаться, как солдаты. И в патрули она тоже не пойдёт.

Он фыркает. — Ну хоть бы самообороне какой-нибудь научили. Женщин, я имею в виду.

— А они бы стали? — Я встаю, мой голос становится холоднее. — Зачем кому-то предлагать им это? Когда это означает, что они могут дать отпор?

Он ругается себе под нос, и я прячу улыбку, поворачиваясь, чтобы уйти. — Пошли. Дома здесь нет, так что я поработаю с тобой сегодня. Мы все обсудим. Я хочу точно знать, в какую переделку мы попали. И я… Я поговорю с Дэнни. Посмотрим, могу ли я чем-нибудь помочь.

Мне нужно подумать о замене Нико. Как бы больно это ни было. Тони прав — мы не можем остаться без старшего бойца, особенно когда объёмы работы растут с каждым днём. Винсент отвлечен Розой, Дэнни с трудом справляется… а Тони тянет все на себя, без единой жалобы.

Они заслуживают лучшего, чем лидер, погружённый в свои мысли.

— Спасибо, — говорит Тони, и голос у него приглушённый, он явно уходит в свои мысли. — Они действительно не получают никакой подготовки?

— Неа. — Я перевожу взгляд на него. — Но это не значит, что мы не можем им ничего дать. В любом случае, половину времени спортзал пустует.

Он идет рядом со мной, на его лице отражается задумчивость. — Ты изменилась. Ты знаешь это?

Я делаю паузу. — Изменилась?

Тони немного неловко пожимает плечами. Его щеки краснеют, когда он подыскивает слова. — Не хочу проявить неуважение, Кэт. Но это как… как будто ты проснулась или что-то в этом роде. Не то чтобы ты раньше была плохой, но ты была так сосредоточена на том, чтобы делать все определенным образом, а теперь это как будто… тебе больше не все равно. Ты просто находишь свой собственный путь.

Он бледнеет, когда я останавливаюсь, чтобы посмотреть на него. — Черт, это прозвучало неправильно.

— Нет, — тихо говорю я. — Думаю, ты, возможно, прав.

Мы снова идем в ногу. — Та дополнительная подготовка, на которую ты уезжала в конце прошлого года, видно, что она пошла тебе на пользу. Ты изменилась с тех пор, как вернулась.

Мое горло сжимается до боли. — Да. Что-то вроде того.

Я снова падаю обратно на маты. Я бы выругался на мужчину, склонившегося надо мной, но в моих легких, блядь, не осталось воздуха.

Появляется рука. — Ты в порядке?

Нет.

Я чертовски отвлекся. Когда Стефано поднимает меня, прежде чем отойти, чтобы размотать свои запястья, чье-то плечо врезается в мое, снова чуть не сбивая меня с ног. Повернувшись, я смотрю на Данте В'Ареццо, когда он направляется к скамейкам. — Хочешь что-нибудь сказать, В'Ареццо?

Он поворачивается. Приподнимает брови. — Я не знаю, Фаско. Есть ли?

Черт бы тебя побрал.

Эта женщина связала нас всех по рукам и ногам. Она вообще, блядь, знает, насколько сильно? Ее здесь даже нет, чтобы тренироваться, а мы все все еще думаем о ней.

Я бросаю взгляд в сторону двери. Она даже не появилась на тренировке, и я пытаюсь не зацикливаться на том, почему.

Стараясь не думать, не болят ли у нее ребра.

Или если она страдает от каких-либо последствий своего пребывания в моем гребаном доме.

По крайней мере, у Стефано хватает здравого смысла сохранять ясность мыслей. Я не могу не завидовать его способности держаться подальше от дерьмовой политики, которая, кажется, поглощает всех нас.

Он переводит взгляд между нами двумя с недоумением на лице, прежде чем проскользнуть мимо, направляясь к беговой дорожке.

Полагаю, могло быть и хуже.

По крайней мере, я не тащусь за ней, как В'Ареццо. Я мог видеть гребаное желание на его лице, собственнический взгляд, которым он одарил ее, когда я уходил прошлой ночью или, скорее, когда я задержался в ее чертовом дверном проеме, как будто она могла попросить меня остаться.

Как будто это, черт возьми, когда-нибудь случится. Даже если бы я этого захотел, чего я не желаю.

Это к лучшему, учитывая все, что я сделал.

После того, что я повесил il bacio della morte над ее головой.

После того, как похитил ее на три дня.

После того, как чертов Лео похоронил ее.

После того, как она спасла жизнь моей сестре.

И оберегает ее до сих пор, даже если это стоило бы ей жизни.

А взамен она просит меня... ни о чем.

Я не стану просить снова. Я уже попросила. Но выбор за тобой. И каким бы он ни был, я его приму.

С требованием, с долгом было бы легче справиться. Легче укусить в ответ. Но это… Я ни хрена не представляю, что с этим делать.

Я провел всю чертову ночь, размышляя над этими словами. Сожаление — это не та эмоция, которую я привык испытывать, но вот я здесь, тону в ней.

Никки была бы так стыдно.

Мы с Розой — две стороны одной медали, быстро впадаем в гнев и быстро реагируем. Но Николетта… Никки было бы чертовски стыдно за то, что я сделал от ее имени.

Почти так же стыдно, как мне за себя.

Но я все равно не могу сдержать рвущийся наружу поток слов. Не могу удержаться от попытки стереть самодовольное выражение с лица Данте, как будто он знает, что у него есть она, а у меня есть…

Горло сжимается, перекрывая доступ кислорода

У меня есть мертвая сестра.

Другая, живая, но спрятана, потому что они убьют и ее, если представится такая возможность.

Сломленный отец.

Убитая горем мать.

Предательство так называемого лучшего друга, на которого я даже смотреть не могу.

Гнев снова поднимается, так чертовски близко к поверхности. Так намного легче выплеснуться наружу.

Поэтому я ухмыляюсь Данте В'Ареццо. — Скажи мне. Ты нагибаешь ее или она тебя? Каково это — быть у нее на поводке, В'Ареццо? У тебя есть ошейник?

Лучиано подходит к нему, на его лице написано неодобрение. Лицо Данте мрачнеет. — Шагай на гребаный мат, придурок.

— С удовольствием.

Морелли что-то бормочет и хватает его за руку, но Данте отмахивается от него, проходя мимо меня.

Мы не теряем времени даром. И уж точно не ждём, пока Вито выступит в роли рефери, как это обычно бывает на спаррингах, хотя он всё равно был бы чертовски предвзят.

В'Ареццо даже не подозревает, как ему повезло.

Едва я ступаю на мат, как он бросается на меня, но я более чем готов. Мы встречаемся посередине, мое плечо утыкается ему в живот, когда мы тяжело приземляемся. Дыхание вырывается из моих легких, когда я приземляюсь на него сверху, но В'Ареццо уже отталкивает меня назад.

В этом бою нет правил. Удар откидывает мою голову назад, мой ответный удар попадает прямо ему по почкам. Единственные звуки, которые мы издаем, — это рычание, когда мы перекатываемся, наносим удары и пытаемся причинить друг другу как можно больше гребаной боли.

Вито орет на нас, чтобы мы прекратили это к чертовой матери, но мы оба игнорируем его.

Ему удается прижать меня, и моя щека пылает, когда его кулак врезается в нее.

Еще раз.

Еще раз.

И в какой-то момент я останавливаюсь. Перестаю бороться. Просто позволяю ему сделать это, позволяю ему избить меня до полусмерти, как будто это действительно может что-то сделать. Заставит меня почувствовать что-то другое, кроме гребаной боли и вины, съедающих меня изнутри.

Он снова поднимает руки и останавливается, оскалив на меня зубы. — Борись, ты, ебаный stronzo…