Не знаю, сколько прошло дней. Но поднялась я лишь по просьбе Самеда. Его десятилетний сын заболел. Лекарств в лагере уже не было, и они надеялись только на мои знания трав.

Я ходила как мумия, перебирая свои сухие пучки. Мои последние собранные травы сгнили из-за отсутствия должного ухода. Некоторых трав, нужных для лечения мальчика, не хватало. Но я была слишком слаба и истощена, чтобы сделать вылазку в поле, полное кусак, а героев, которые бы меня сопроводили, не нашлось. Тогда я решила сделать зелье Далии — против Мортури.

Я сварила зелье и разлила по баночкам, которые мне одолжил Билал. На рассвете я выпила одну порцию и стала ждать эффекта. Далия упоминала, что через полчаса должна почувствовать тошноту. Меня и правда вырвало, хоть зелье я выпила натощак. К счастью, я успела выбежать во двор.

Когда тошнота прошла, я увидела мир в других красках. Будто смотрела на все через сепийный фильтр фотоаппарата. Мне тут же стало легче. Легкий дурман опьянял меня, притупляя душевную боль, даруя полное безразличие и забирая тревогу… Я вышла в поле и бесстрашно пошла к кусакам. Они не видели меня, и я смело бродила среди них, собирая травы. Я засекла время. Эффект зелья длился два часа. Этого мне хватало. Никто из выживших не видел меня, и я никому не говорила о чудесном зелье Далии.

Я вылечила мальчика. Оставалась нелюдимой, но практически все, кого встречала, благодарили меня и говорили, что молятся за меня Солнцу.

Я горевала и в то же время не могла поверить в смерть Раиса. Проходили недели. Каждый день был повторением предыдущего. Все свое время я проводила в молчании: то собирая травы в поле, то делая из них заготовки.

Со мной только здоровались, а подходили, лишь чтобы взять лечебной травы. Но все же меня ценили за мои умения. Я несколько раз спрашивала у Билала, где находится лагерь Джасира. Он показывал в сторону горы и твердил, что если ее обойти, то там будут поля, и где-то среди них — его лагерь.

Прошло три месяца с тех пор, как я попала сюда. На некоторых деревьях появились плоды, и я собирала их каждый день, принося в лагерь. Понемногу я стала узнавать о местной секте, чей алтарь стоял в углу нашего мини-дворика. Чаще всего я становилась невольной слушательницей их проповедей или рассуждений. Как я поняла, они верили в бога-Солнце и его посланницу — Матерь. Как и все религиозные люди, они считали, что молитвы Солнцу гарантируют им защиту. А Матерь была реальным человеком-мессией. Она излучала такую сильную энергию добра, что даже зомби не могли ей навредить.

В лагере со мной общалась лишь одна девушка — Бахар. Хоть я всегда была молчаливой и сухо отвечала ей, она не теряла энтузиазма и все пыталась меня разговорить. Ей было двадцать лет. Она была словно солнечный зайчик, прыгающий от одного дела к другому. Так она допрыгала и до меня. Бахар несла смешную чушь, глупила невпопад и строила глазки Билалу, который вообще не замечал девичьих намеков. Я стала все больше отвечать ей, и в конце концов мы неплохо подружились.

Сектанты

Еще месяц спустя в наш лагерь пришла женщина. Ей было лет тридцать пять. Она пришла в сопровождении двух мужчин. Все трое были одеты в белые туники, а на их лицах красовались деревянные маски с расходящимися от центра лучами. Во лбу каждой маски сиял золотой круг — солнце, от которого эти лучи и исходили. Они встали у сетчатого забора, и женщина громко заговорила.

— Мои братья и сестры! Уже уверовавшие и те, кто на пути к нам! Я пришла, чтобы передать вам слово Матери! Чтобы донести до вас ее любовь и благословение!

Жители, пребывая в религиозном экстазе, позвали Билала, и он открыл замок, впуская гостей. Те вошли, и их сразу окружила толпа. Люди благодарили Солнце за то, что к ним пожаловали посланники из самого храма Матери. Женщина сняла маску, и все увидели ее красивое, умиротворенное лицо. Она была очень приятной, а речи ее — складными и сладкими… И когда, закончив часовую проповедь, она отделилась от толпы и подошла ко мне, я просто не смогла нагрубить такому доброжелательному человеку — сказывалось воспитание.

Она пригласила меня посидеть с ней у костра. Была ночь. Все уже разошлись по спальням. Только двое мужчин, пришедших с ней, сидели напротив, метрах в десяти от нас. От полей, кишащих ночными монстрами, нас отделял двухметровый белый забор. Прямо у костра, в углу забора, стоял тот самый алтарь с фигуркой женщины на троне — прототип Матери, как я понимала. Идол был голый, с гипертрофированной грудью и массивным задом, словно первобытное божество плодородия.

— Луция, я слышала, ты потеряла близкого человека? Это очень больно, я знаю… — произнесла Эсмина (так ее звали). Ее лицо было худощавым, но широкие скулы придавали ему выразительность. Черные, как сама ночь, распущенные волосы струились мелкими кольцами по плечам. А карие глаза горели внутренним огнем, словно она и была сама жизнь.

— Я не могу передать словами, как… — ответила я дрожащим голосом, поправляя выбившуюся из-за уха прядь своих волос, выгоревших на солнце до цвета пшеничной соломы. Хоть прошло уже больше трех месяцев, говорить о Раисе без слез я не могла.

— Я не знаю, кого потеряла ты… Но однажды я тоже потеряла человека. Моего мужа. Мой смысл жизни… — с горечью произнесла она. Я тут же взглянула на нее, наконец оторвав взгляд от пламени. — Могу с уверенностью сказать, что потерять мать или отца не так тяжело. Наверное, потому что мы с детства задаемся вопросом, что будет, когда они умрут… морально готовимся к этому. Но к смерти возлюбленного подготовиться невозможно… Потому что, когда любишь, любишь вечно…

Я пребывала в шоке от ее слов. Она описывала мое душевное состояние так точно, что в это даже не верилось. Я никогда не думала, что найдется человек, который будет понимать меня, а не смотреть со стороны с осуждением или жалостью.

Она продолжила.

— Я не могла жить, так плохо мне было без него. Будто мое сердце вырвали из груди, высушили на солнце и сунули обратно. Я не чувствовала ничего, кроме боли… — Она замолчала, засмотревшись на костер.

Меня гипнотизировали ее слова. Я пребывала в неком трансе, ощущая невероятное чувство родства с этой женщиной.

— Я даже получала удовольствие от этой боли, считая, что таким образом отдаю долг памяти своему мужу. — Легкая ухмылка скривила ее губы, а я не сводила глаз с ее глаз, отражавших пламя. — Я прожила в этом бреду почти два года. Пока не встретила Матерь. И тогда я поняла, что моя любовь на самом деле всесильна и вечна. Матерь помогла мне понять, что мой любимый все еще рядом. Я ощущаю его в порывах ветра, в лучах солнца и в цвете этого неба…

Тут я сразу поняла, к чему она клонит, и разочарованно замотала головой.

— И ты можешь ощутить то же самое! Воссоединиться в духе с тем, кого считала умершим…

— Извини, но я не верю во все это… — встала я, отказываясь слушать дальше. Эсмина тоже поднялась. Она улыбалась мне, словно мать капризному ребенку, который лишь умиляет ее своим упрямством.

— Я уверена, пройдет время, и ты поймешь то, о чем я тебе говорила… Ты всегда сможешь найти меня в храме у озера.

Я кивнула и ушла, не попрощавшись.

Следующим утром они ушли. Но не одни. Бахар решила стать послушницей в храме. Жители радушно проводили ее. Я стояла в сторонке и наблюдала за этой церемонией. Эсмина бросила на меня свой добрый, прощальный взгляд и скрылась в полях со своей свитой.

Я провела еще один скучнейший месяц в лагере. Я все чаще применяла настойку против Мортури. Иногда пыталась добавить при варке другие травы, чтобы избежать дикой, неотвратимой тошноты, но выходило только хуже, и я бросила эти попытки. Все же зелье работало безупречно, и ради такого эффекта можно было и потерпеть.

Я заходила все дальше в поисках редких трав. Добиралась до оврага перед морем, а недавно стала ходить и к прибрежному городку. Там росло много лаванды и белены. Солнце светило так ярко, что слепило глаза. Я собирала травы, блуждая среди кусак. Их было штук двадцать пять на этом участке — я почему-то всегда их считала.