— Что?

— Ты... остаёшься?

— Где?

— Здесь. В Москве. Или — возвращаешься. В Элларию.

Он молчал. Долго. Смотрел на окно. На дождь. На Москву.

— Не знаю, — сказал он.

— Не знаешь?

— Я — маг. В Элларии я — маг. Здесь — я... кто? Человек, который варит кашу. Который читает книгу. Который стоит у окна. Это... — он подобрал слово, — ...мало.

— Мало?

— Для мага — мало. Для человека... — он замолчал, — ...достаточно?

— Достаточно, — сказала я. — Для меня — достаточно.

— Для тебя?

— Для меня. Я не люблю тебя за магию. Я люблю тебя за кашу. За фартук. За улыбку. За то, что ты — не шум. Ты можешь быть магом — или не быть. Для меня — без разницы.

— Без разницы?

— Есть разница, — поправилась я. — Но — не в чувствах. В чувствах — одна и та же. Ты — ты. С магией или без. С маной или без. С... заклинаниями или с кашей.

Он молчал. Долго. Потом сказал — тихо, с голосом, который звучал так, будто каждое слово было мостом между ним и решением, которое он боялся принять:

— Я... остаюсь.

— В Москве?

— Везде, — сказал он. — Где ты — там я.

— В двух мирах?

— В двух мирах. Три мира — тоже нормально. Четыре — предел.

Я засмеялась. Он — тоже. Графит — замурлыкал («наконец-то,» сказал он; «я ждал три недели»; «чего ждал?» — «этого разговора»; «откуда ты знал?» — «я — Страж; я знаю всё»; «почти» — «почти»).

К вечеру — закат.

Ноябрьский. Московский. Серый, с полосками розового на горизонте и тучами, которые отступали — медленно, неохотно, как отступают те, кому не хочется уходить. Солнце садилось — не за горы (как в Элларии), а за дома. Крыши — серые, с антеннами и тарелками спутников. Небо — низкое, близкое, как потолок в комнате, в которой жил долго.

Я вышла на улицу.

Кондитерская — за спиной. Свет — в окнах. Запах — кекса (последняя партия; для вечера; для... события). Проход — внутри, посередине зала, золотисто-серебряный, мерцающий, с образами, которые мелькали: Линвор — Москва — Линвор — Москва.

Перед кондитерской — люди.

Не много — человек десять. Может, пятнадцать. Москвичи, которые пришли за кексом (Зара; с мамой; «мама, это — Алиса; она — кондитер; она — делает лучшие кексы в двух мирах»; «в каких двух мирах?» — «мама, потом»). Министры из Элларии (я не знаю, как они оказались в Москве; видимо, проход работал в обе стороны; Гримвальд, наверное, помог). Архимаг Торвальд (он стоял в стороне, в капюшоне, с дымкой, которая в московском воздухе была слабее, но — заметна для тех, кто знал). Судья Марена Коль (она пришла за кексами; три штуки; «я — в командировке,» сказала; «в каком мире?» — «в обоих»).

Кэл — рядом. Графит — у ноги. Дракоша — на плече.

И — Гримвальд.

Он стоял у края тротуара — в мантии тёмной, с серебряным обручем, с лицом, которое было... готовым. Не уверенным (как раньше). Не растерянным (как в кондитерской). А — готовым. Как лицо человека, который ждёт, и знает, что ждёт, и принял это.

— Алиса, — сказал он.

— Гримвальд, — ответила я.

— Ты — звала.

— Звала.

— Я — пришёл.

— Вижу.

— Я — жду.

— Знаю.

— Слова, — сказал он. — Мост — ждёт слова.

Я посмотрела на проход — золотисто-серебряный, мерцающий, с образами двух миров, которые мелькали, как кадры фильма, который кто-то показывает в замедленной съёмке: Линвор, башни, фонари, драконы; Москва, дома, машины, дождь. Два мира. Рядом. Разделённые, но — связанные. Мостом.

Мостом из кекса. Мостом из людей. Мостом из... нас.

Я подошла к проходу. Встала перед ним. Метка на ладони горела — ярко, зелёно, с пульсацией, которая совпадала с биением сердца.

И — сказала.

Не громко. Не тихо. Просто — сказала. Своим голосом. Без заклинаний, без формул, без подготовленного текста. От сердца.

— Я — Алиса Зимина, — сказала я. — Кондитер. Из Москвы. Из России. Из мира, в котором нет магии, но есть — кекс.

— Я — здесь, потому что закрыла глаза в кондитерской и открыла — в лесу. У меня был говорящий кот, маленький дракон и маг, который варил кашу.

— Я не хотела спасать мир. Я хотела печь торты. Но мир — не спросил. Он — пришёл сам. Через пробоину. Через границу. Через... мост.

— Мост — это не стена. Не дверь. Не взрыв. Мост — это связь. Между тем, где ты был, и тем, где ты — есть. Между людьми, которые не понимают друг друга, но — хотят понять.

— Я строю мост не магией. Не силой. Не заклинаниями. А — кексом. Который пахнет домом. Который заставляет закрыть глаза. Который говорит: «Здесь — хорошо. Здесь — можно. Здесь —...»

Я замолчала.

Посмотрела на Кэла. Он стоял рядом — без магии, без маны, без синей дымки. Просто — человек. Который варит кашу. Который улыбается. Который... здесь.

Посмотрела на Графита. Он сидел у моих ног — маленький, рыжий, с белым галстуком и глазами, которые смотрели на меня так, будто я — единственное, что он видел за тысячу лет.

Посмотрела на Дракошу. Он сидел на моём плече — тёплый, дрожащий, с огромными жёлтыми глазами и тихим фырканьем, которое говорило: «Я — здесь. Я — твой. Я — не уйду.»

Посмотрела на людей. На Зару (она плакала; как всегда; «я — эмоциональная,» говорила она). На её маму (она не понимала, что происходит, но чувствовала: это — важно). На архимага Торвальда (он стоял в капюшоне; его дымка — мерцала). На судью Марену Коль (она держала три кекса; «я — в командировке,» повторила; «в обоих мирах»). На Гримвальда (он стоял у края тротуара; его лицо — ждало).

И — закончила.

— ...здесь — дом, — сказала я. — Между мирами. Между людьми. Между... всем. Дом, который строится не из камня. А — из теста. Не за день. Не за год. А — каждый день. Каждым кексом. Каждым доверием. Каждым... «здравствуйте».

Я замолчала.

Тишина.

Москва молчала. Ноябрьский вечер — молчал. Дождь — перестал (на секунду; потом — продолжил; но — секунда была). Фонари — мерцали. Машины — проезжали. Люди — шли по тротуару, не замечая (или замечая — но не понимая).

А проход — засветился.

Не золотисто-серебряным (как раньше). А — белым. Чистым, ярким, как первый снег, как первый луч, как первый... вдох. Свет разлился по улице — мягко, как тесто по форме, — и достиг стен домов, тротуара, лиц людей.

Люди остановились.

Не все (большинство шли мимо; «что?» — «ничего; идём»). Но — те, кто стоял перед кондитерской: Зара, её мама, архимаг, судья, Гримвальд, Кэл, Графит, Дракоша — остановились. И — смотрели.

Свет — становился ярче. Золотой (Эллария) и серебряный (Москва) — переплетались, как два потока, которые текут рядом, не смешиваясь, но — связанные. И — в центре — белый. Чистый, настоящий, живой.

Мост.

Настоящий. Не из карамели (хотя — тоже). Не из теста (хотя — тоже). Не из слов (хотя — тоже). А — из нас. Из людей, которые стояли перед проходом и смотрели на два мира, которые теперь были... одним? Нет. Не одним. Не слитыми. Не столкнувшимися. А — связанными. Мостом. Который был не стеной, не дверью, не взрывом. А — дорогой. По которой можно ходить. Туда и обратно. Без потерь. Без жертв. Без... бога.

Гримвальд подошёл.

Медленно. Не как маг (с дымкой, с мантией, с обручем). А — как человек. Который идёт к двери и не знает, что будет внутри.

Он встал передо мной. Посмотрел на проход. На свет. На два мира, которые мерцали, как два глаза, смотрящие друг на друга.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За... — он подобрал слово, — ...за «здравствуйте».

— Это — первое слово, — сказала я.

— Первое слово — самое важное, — сказал он. — От него зависит — будет ли второе.

— А второе?

— «Кекс», — сказал Гримвальд с улыбкой. — Потому что после «здравствуйте» — кекс. Всегда.

Я засмеялась. Он — тоже. Кэл — тоже (тихо, хрипло, с трудом). Зара — сквозь слёзы. Графит — мурлыканьем. Дракоша — фырканьем. Даже архимаг Торвальд — одним коротким выдохом, который, возможно, был смехом (или кашлем; я не уверена).