— И что это значит?

— Значит, что Министерство торговли... встревожено.

— Встревожено?!

— Не запретом. Не штрафом. А — возможностью. Если мана в пище может быть самозарождающейся — значит, пища может быть магической. Без лицензии. Без контроля. Без... Министерства.

— Без Министерства?

— Министерство контролирует магию. Всякую. Если магия выходит из-под контроля — Министерство теряет власть. А Министерство не любит терять власть.

— Это... политика?

— Это — бюрократия, — сказала Милдред, и в её голосе мелькнуло нечто, чего я раньше не слышала. Не ирония (хотя — и ирония тоже). А — разочарование. Глубокое, тихое, как разочарование человека, который любит свою работу, но видит, что система — несовершенна. — Министерство — не зло. Министерство — порядок. Без порядка — хаос. Но порядок — это не контроль. Это — рамки. А рамки должны быть... гибкими.

— Гибкими?

— Гибкими, — подтвердила Милдред. — Не стеной. Не клеткой. А... — она посмотрела на меня, — ...дверью.

Я замерла. Дверь. Та же метафора. Та же мысль.

— Вы... — начала я.

— Я — инспектор, — сказала Милдред. — Двадцать два года. Я видела всё: штрафы, проверки, аресты, закрытия. Я — лучшая в своём деле. Но я — не слепая. Я вижу, что меняется. Пробоина. Мана. Гримвальд. Вы. — Она посмотрела на метку моей ладони, которая горела — зелёная, яркая, с пульсацией. — Вы — не просто кондитер. Вы — мост. Я чувствую. С первого дня.

— Вы чувствуете?

— Все чиновники Административного Ада — чувствуют. Мы — не просто бюрократы. Мы — датчики. Мы ощущаем изменения раньше всех. И мы... — она замолчала, — ...мы видим, что мост — работает.

— Работает?

— Анализ мана-потоков за последнюю неделю. Пробоина замедлила рост. Граница — стабилизировалась. Мана — распределяется равномернее. Это... — она подобрала слово, — ...как когда человек дышит ровно после приступа. Не здоров — но дышит.

— И что будет?

— Министерство решит, — сказала Милдред. — В пятницу. Совещание. Все министры. Архимаг. Советники. И... Гримвальд.

— Гримвальд?!

— Он подал прошение. Официальное. О признании моста. Не слияния — моста. Он... — Милдред помолчала, и в её лице мелькнуло нечто, похожее на удивление, — ...он изменился.

— Изменился?

— В прошлом году он требовал слияния. Жёстко. Настойчиво. С расчётами и моделями. А теперь... — она заглянула в папку, — ...теперь он требует моста. С дверью. С правилами. С... тортом.

— С тортом?!

— В прошении написано: «Рекомендую признать кондитерскую "У Алисы" как официальную точку межмерного моста. С правом выпечки мана-продуктов. Без лицензии. Под наблюдением Министерства.»

— Он... написал это?!

— Написал. Сегодня ночью. Магической почтой. Я — получила копию.

— Вы получаете копии всех прошений?

— Я — главный инспектор. Я получаю копии всего.

— И что вы думаете?

Милдред молчала. Долго. Стояла посреди кухни, с папкой в руках, с лицом, которое выражало не бюрократическую маску, а — человеческое сомнение. Редкое, хрупкое, как первый снег.

— Я думаю, — сказала она наконец, — что вы — необычная.

— Необычная?

— Я проверяла тысячи заведений. Тысячи людей. Тысячи нарушений. И ни разу... — она замолчала, — ...ни разу нарушитель не строил мост. Обычно — воруют. Жульничают. Уклоняются. А вы... строите. Мост. Между мирами. Тортом.

— Тортом, — подтвердила я.

— Это... — она подобрала слово, — ...нелепо.

— Нелепое часто бывает правдой, — сказала я, перенимая слова Элвина.

— Именно, — сказала Милдред. — Поэтому я... — она помолчала, — ...не буду фиксировать.

— Не будете?!

— Мана в кексе — не концентрат. Не искусственная. Самозарождающаяся. В законодательстве — нет статьи. Значит — не нарушение. Значит — не фиксирую.

— Вы... покрываете?

— Я — инспектор. Я делаю свою работу. А моя работа — следить за порядком. Если порядок — это мост — я поддерживаю мост. Если порядок — это стена — я поддерживаю стену. Сейчас... — она посмотрела на тарелку с кексами на стойке (утренняя партия; Несса пекла; получилось хорошо), — ...порядок — это кекс. Значит — поддерживаю кекс.

— Спасибо, — сказала я.

— Не за что, — сказала Милдред. — Но с условием.

— Каким?

— Кекс. Каждую проверку. Три штуки. С маной.

— Вы... хотите мои кексы?

— Я хотела с первого дня, — сказала Милдред, и — впервые за все наши встречи — улыбнулась по-настоящему. Не бюрократической улыбкой, от которой хотелось плакать. А — человеческой. Тёплой. Живой. Улыбкой человека, который наконец-то разрешил себе хотеть. — Но я не могла. Инспектор не должен хотеть. Инспектор должен — проверять. Но теперь... — она взяла кекс со стойки, — ...я — и проверяю, и хочу.

Она откусила. Закрыла глаза. Молчание.

— Вкусно, — сказала она наконец.

— Спасибо.

— Очень вкусно. С маной. С... домом.

— Вы чувствуете дом?

— Все чувствуют, — сказала Милдред. — Просто не все признаются. Инспекторы — точно не признаются. Но я... — она откусила второй кусок, — ...я устала не признаваться.

Она доела кекс. Взяла второй. Третий. Заплатила (три луны; с мелкой запиской: «За три кекса. И за мост.»).

— Милдред, — сказала я на прощание.

— Что?

— Вы — не просто инспектор.

— Я — инспектор, — сказала она. — Всегда. Но... — она посмотрела на записку, которую оставила, — ...иногда инспектор может быть человеком.

Она ушла. Дверь закрылась. Тишина.

Несса стояла у стойки с лицом человека, который только что увидел, как лед тает.

— Она... — начала Несса.

— Она — хорошая, — сказала я.

— Она — страшная.

— Она — и хорошая, и страшная. Одновременно. Это — нормально.

— Нормально?!

— Нормально, — подтвердила я. — Люди — не бывают только хорошими или только страшными. Они — сложные. Как тесто: не только мука и яйца. А — всё вместе. Вкусно и горько. Сладко и солено. Просто и сложно.

— Вы всё время сравниваете людей с тестом.

— Потому что люди — это тесто. Которое кто-то месит. И которое — поднимается. Или оседает. Зависит от того, кто месит.

— А кто месит?

— Мы сами, — сказала я. — Каждый день. Каждым решением. Каждым... кексом.

Несса молчала. Смотрела на меня. Долго. С выражением, которое я уже начала узнавать: смесь уважения, любви и мысли «я хочу быть такой, как она».

— Несса, — сказала я.

— Что?

— Не надо быть такой, как я. Будь — собой.

— Откуда вы знаете, что я думаю?

— Я — кондитер. Я читаю людей как рецепты. По ингредиентам.

— Мои ингредиенты?

— Стремление. Усердие. Страх. Надежда. И... — я улыбнулась, — ...талант. Который ты пока не видишь. Но я — вижу.

Она молчала. Долго. Потом кивнула — резко, коротко, как кивают те, кто верят не словам, а делам.

— Завтра, — сказала она.

— Что завтра?

— Я — испеку торт. Свою. Без вашей помощи.

— Серьёзно?

— Серьёзно. Сама. С маной. С карамелью. С... мостом.

— Мостом?!

— Вы научили. Я — запомнила. Мост — это соединение. Двух берегов. Двух миров. Или... — она покраснела, — ...двух людей.

— Двух людей?

— Кондитера и клиента. Когда клиент ест торт — он чувствует дом. А дом — это связь. Связь — это мост.

— Ты... поняла, — сказала я.

— Поняла, — подтвердила Несса. — Не головой. Руками. Когда месила тесто. Когда взбивала крем. Когда варила карамель. Руки поняли раньше головы.

— Это — нормально, — сказала я. — Руки всегда понимают раньше. Потому что руки — честнее. Они не врут.

— Не врут?

— Руки дрожат, когда страшно. Твердеют, когда уверенно. Мягчают, когда любят. Они — не скроешь.

Несса посмотрела на свои руки. На мозоли (от венчика). На ожоги (от печи). На муку, которая забилась под ногти.

— Мои руки... — начала она.

— Говорят, — закончила я. — Они говорят: «Я — кондитер. Я — здесь. Я — не уйду.»

Она молчала. Потом — прижала руки к груди. Тихо, осторожно, как прижимают что-то ценное.