— Соседи, — сказала я.

— Соседи, — подтвердил он.

Ганс шёл сзади и молчал. Не от усталости (хотя он был усталее всех; его ноги — огромные, мускулистые, с шрамами от старых походов — подгибались на каждом шагу). А от... задумчивости. Что-то изменилось в нём за три дня. Не внешне (он был таким же большим, красным, с бородой, в которой застрял весь лес). А — внутренне. Его глаза — те самые маленькие, голубые, с выражением «пожалуйста, не подходите» — стали... другими. Не смелее (нет, он по-прежнему боялся). А — спокойнее. Как глаза человека, который пережил шторм и понял: он — выжил.

— Ганс, — сказала я.

— Что? — его голос был тихим.

— Ты — молодец.

Он моргнул. Покраснел (ещё краснее, чем был; это казалось невозможным, но — факт).

— Я... — начал он.

— Ты — шёл. Три дня. Через лес, горы, границу. С драконом, с котом, с музыкантом. Ты не убежал. Не остановился. Не отказался.

— Я — боялся, — сказал он.

— Знаю. И поэтому — молодец. Храбрость — это не отсутствие страха. Это — движение вперёд, несмотря на страх.

— Это... красиво, — сказал он.

— Это — правда, — сказала я. — Ты заслужил кекс.

— Большой?

— Огромный.

Он улыбнулся. Робко, неловко, с лицом человека, который не привык улыбаться. Но — улыбнулся.

Марта шла с блокнотом. Она нарисовала за три дня... сорок две страницы. Сорок. Две. Страницы. Деревья, горы, реки, границу, команду, костёр, флейту Элвина, меч Ганса, хвост Графита, искры Дракоши, мои руки с тестом (она зарисовала момент, когда я месила тесто на привале; «это — красиво; руки кондитера — как руки музыканта; они знают, что делать»).

— Марта, — сказала я. — Ты вернулась.

— Вернулась, — сказала она. — С годом.

— С годом?

— Я — потеряла год тридцать лет назад. Три секунды — год. Сейчас — три секунды, и я здесь. Живая. Целая. С годом, который... — она посмотрела на блокнот, — ...я нарисовала. Каждую страницу — день. Сорок две страницы — сорок два дня, которые я не прожила тогда, но проживаю теперь.

— Это... поэтично, — сказала я.

— Это — картография, — поправила Марта. — Картография — это всегда поэзия. Просто люди не понимают.

Элвин шёл тихо, как всегда. Флейта — в руке. Глаза — закрыты (он шёл с закрытыми глазами; я не понимала, как, но — он шёл; видимо, слух заменял зрение). Время от времени он подносил флейту к губам и издавал одну ноту — тихую, короткую, как точка в конце предложения. И деревья отвечали — шелестом, движением ветвей, падением листьев.

— Они рады, — сказал Элвин после одной такой ноты.

— Кто?

— Деревья. Они чувствуют: кристалл работает. Граница — стабилизируется. Они... благодарны.

— Деревья благодарят?

— Деревья — всё чувствуют. Просто не говорят. Как вы — с кексом.

— Как я с кексом?

— Вы чувствуете, когда тесто готово. Не по таймеру — по ощущению. Деревья чувствуют, когда мир здоров. Не по приборам — по корням.

— Мир... здоров?

— Здоровее, — поправил Элвин. — Не здоров — здоровее. Как человек после болезни. Не выздоровел — но идёт к выздоровлению.

Графит шёл рядом со мной. Не впереди (как обычно), не сзади (как на обратном пути), а — рядом. Шаг в шаг. С тем выражением, которое я видела только в моменты, когда он был по-настоящему серьёзен: не сонным, не ленивым, не циничным. А — настоящим.

— Графит, — сказала я тихо.

— Что?

— Ты в порядке?

— Не знаю, — сказал он. — Я — Страж. Стражи не спрашивают «в порядке ли я». Стражи — несут вахту.

— Но ты — и кот.

— Я — и кот. И кот... устал. И голоден. И хочет домой.

— Домой — на подушку?

— На подушку. С тобой. С мурлыканьем. С запахом кекса.

— Кекс будет, — сказала я.

— Большой?

— Большой.

— С маной?

— С маной.

— Тогда я — в порядке.

Дракоша на моём плече молчал всю дорогу. Не фыркал. Не двигался. Не шевелил крыльями. Просто — сидел. Тёплый, тяжёлый, с хвостом вокруг моей шеи и дыханием, которое было... ровным. Не испуганным (как на границе). Не возбуждённым (как дома). А — спокойным. Как дышит существо, которое знает: оно — дома.

Когда мы вышли из леса и увидели город — Линвор, с крышами, башнями, фонарями — Дракоша фыркнул. Один раз. Мягко. Без огня. Только тёплое облачко пара и одна искра — золотистая, маленькая, упавшая мне на щеку.

— Скучал? — спросила я.

— Фырок, — сказал он.

— По городу?

— Фырок-фырок.

— По дому?

— Фырок-фырок-фырок.

— По мне?

Он прижался к моей шее — сильнее, теплее — и фыркнул четвёртый раз. Тихий, ласковый, без слов.

— Я тоже, — сказала я.

Кондитерская нас ждала.

Нет, не «ждала» — работала. Когда мы подошли к площади Цветочной, я увидела: дверь открыта, свет горит, из окна — запах. Запах кексов. Моих кексов. Мраморных, с карамелью. Несса... печь.

Я остановилась. Посмотрела на окно. На свет. На запах.

— Она... — начала я.

— Она — печёт, — сказал Кэл.

— Она — САМА?!

— Ты научила, — сказал он. — В прошлый раз. Мраморный кекс. Она — запомнила.

Я вошла в кондитерскую. Несса стояла за стойкой — в моём фартуке (точнее — в фартуке, который я оставила; белом, с дыркой на подоле), с поднятыми волосами и лицом, на котором были написаны два слова: «Концентрация» и «Радость».

Перед ней — противень. На противне — кексы. Восемь штук. Мраморные. С карамелью. Не идеальные (корочка — чуть темнее, чем нужно; мраморный рисунок — не такой чёткий; карамель — гуще), но — настоящие. Живые. Пахнущие.

— Несса, — сказала я.

Она обернулась. Увидела меня. И — её лицо изменилось. Из «концентрация и радость» — в «облегчение и счастье». Она подбежала (буквально — пробежала через зал, споткнулась о табуретку, удержалась, добежала) и обняла меня.

— Вы вернулись! — воскликнула она.

— Вернулась, — сказала я, отвечая на объятие. — Ты... пекла?

— Пекла! — подтвердила она. — Каждый день! Утром — кексы. Днём — эклеры. Вечером — карамельные подушки. Клиенты — приходили! Каждый день! Судья — каждый день! Три кекса, сидр, чаевые!

— Ты — молодец, — сказала я.

— Я — старалась, — сказала Несса, и её глаза заблестели (от слёз? от радости? от того и другого). — Я... боялась. Что не получится. Что кексы будут... плохими. Но они — получились! Не как ваши. Но — получились!

Я подошла к стойке. Взяла кекс. Посмотрела. Понюхала. Откусила.

Закрыла глаза.

Кекс был... хорошим. Не моим (разница — чувствовалась; тесто — плотнее; карамель — гуще; мрамор — нечётче). Но — хорошим. Настоящим. Сделанным с душой. С тем вниманием к деталям, которое бывает только у тех, кто любит своё дело.

— Вкусно, — сказала я, открывая глаза.

— Правда?! — Несса просияла.

— Правда. Не идеально — но вкусно. И — с душой.

— С душой?

— Я чувствую, — сказала я. — Когда человек печёт с душой — кекс... поёт. Не громко. Не ярко. А — тихо. Как мурлыканье.

— Как мурлыканье, — повторила Несса. — Мне нравится.

— Мне тоже, — сказала я. — И — спасибо. За три дня. За кондитерскую. За...

— За то, что я — часть, — закончила Несса.

— За то, что ты — часть, — подтвердила я.

Графит запрыгнул на стойку. Посмотрел на кексы. Понюхал. Откусил (без спроса; «я — главный дегустатор; мне не нужно разрешение»). Зажмурился.

— Неплохо, — сказал он.

— Только «неплохо»? — обиделась Несса.

— Для первого раза — великолепно, — поправил он. — Но я привык к Алисиному. Алисин — лучше. Не потому что ты плоха. А потому что она — Алиса.

— Это... комплимент? — спросила Несса.

— Это — констатация, — сказал Графит. — И — предложение.

— Какое?

— Учись. Стань лучше. Превзойди.

— Превзойти Алису?!

— Каждый кондитер должен превзойти учителя. Иначе — зачем учиться?

Несса посмотрела на меня. Я — на неё.

— Он прав, — сказала я. — Ты должна превзойти. Не сегодня. Не завтра. Но — когда-нибудь.

— Я... — Несса замолчала. Долго. Потом сказала — тихо, с голосом, который звучал как клятва: — ...постараюсь.