— Ты не взял еду? — спросил Ганс.

— Еда — в пути, — сказал Элвин.

— Где?!

— В лесу. Ягоды. Орехи. Грибы. Я знаю, где растут.

— А если не найдёшь?

— Тогда — флейта. Сыграю — и деревья дадут.

— Деревья... дают еду?

— Деревья дают всё. Если попросить вежливо.

Ганс посмотрел на него так, будто хотел сказать: «Вы — все сумасшедшие,» но сдержался. Потому что Элвин — старик. А стариков в Элларии не обижают. Даже если они разговаривают с деревьями.

Мы тронулись.

Путь к точке соединения, по словам Марты, занимал три дня. Первый — через лес. Второй — через горы. Третий — через... нечто, что она не могла описать («там — другое; не лес, не горы; что-то третье; я рисовала, но не вышло»).

Первый день — лес. Знакомый. Тот самый, в котором я появилась две недели назад. Деревья — высокие, с кронами, сквозь которые просачивался золотой свет. Тропинка — узкая, мшистая, с корнями, за которые цеплялись ноги.

Я шла впереди (Графит указывал путь; «налево, направо, прямо, остановка — здесь мыши; обходите»). Кэл — рядом, молча, с лицом, которое стало... другим. Не усталым — сосредоточенным. Как лицо человека, который идёт к месту, которое знает и которого боится.

— Ты в порядке? — спросила я шёпотом.

— Нет, — сказал он. — Но иду.

— Почему?

— Потому что... — он помолчал, — ...потому что я начал это. Три года назад. Пробоина — моя вина. Не Гримвальда — моя. Я нажал кнопку. Я произнёс заклинание. Я... — его голос дрогнул.

— Ты был инструментом, — сказала я. — Графит рассказал.

— Инструмент тоже виноват, — сказал Кэл. — Нож не виноват, что режет. Но если нож знал — он виноват.

— Ты не знал.

— Не знал — но почувствовал. Перед взрывом — я чувствовал, что что-то не так. Мана — не текла. Она — рвалась. Как... — он подобрал слово, — ...как тесто, которое перекисло. Оно рвёт форму. Ты чувствуешь — но не останавливаешь. Потому что веришь: получится.

— Ты верил?

— Верил. Безумно. Как ты веришь в торт.

— Я верю в торт, потому что торт — не подводит.

— А я верил в магию, потому что магия — подводит. Редко. Но — метко.

Мы шли молча. Час, два, три. Лес становился гуще. Деревья — выше. Воздух — плотнее, с запахом мха, грибов и маны (здесь мана была гуще, чем в городе; я чувствовала её кожей, как тёплый душ).

Ганс шёл сзади. Большой, тяжёлый, с мечом за спиной и лицом, которое выражало одно: «Я хочу домой.» Но он шёл. Не отставал. Не жаловался (почти). И — что удивительно — помогал: прокладывал тропу (его меч работал как мачете; он рубил ветви с ловкостью, которая говорила: «Я — не только трус; я — бывший рыцарь.»), переносил рюкзак Марты (она несла его на спине, но уставала; Ганс взял без вопросов), и — один раз — спас Графита.

Графит шёл по тропинке (он отказался от переноски; «Стражи не носятся; они — идут») и не заметил корень. Запнулся. Полетел вперёд (кот + скорость + корень = катастрофа). Ганс поймал его — одной рукой, инстинктивно, как ловят мяч.

— Спасибо, — сказал Графит, вися в руке Ганса.

— Не за что, — сказал Ганс.

— Я — Страж. Стражей не носят.

— Ты — кот. Котов носят.

— Я — и то, и другое.

— Тогда — спасибо за доверие.

Графит моргнул. Потом — замурлыкал. Тихо, робко, как мурлыкает кот, которого взяли на руки впервые.

— Ты мурлычешь, — сказала я.

— Я всегда мурлычу, — сказал он. — Это не новость.

— Но сейчас — по-другому.

— Как?

— Теплее.

Он не ответил. Но мурлыканье стало громче.

Марта шла с блокнотом и рисовала. Всё. Деревья. Тропинку. Ганса с мечом. Кэла с лицом. Меня с Дракошей на плече. Графита, который делал вид, что не позирует (но позировал; его хвост — торчком; это — поза).

— Зачем рисуешь? — спросила я.

— Чтобы помнить, — сказала Марта. — Я потеряла год. Потому что не записала. Не нарисовала. Не запомнила. Теперь — рисую всё. Каждый момент. Каждое лицо. Каждую... — она посмотрела на Дракошу, который фыркнул и оставил искру на ветке, — ...искру.

— Искры тоже?

— Всё, — сказала она. — Даже искры.

Элвин шёл тихо. Не впереди, не сзади — рядом, чуть в стороне, как идут тени или духи: незаметно, но — присутственно. Его флейта была в руке. Он не играл — но держал. Как солдат держит оружие. Не для атаки — для защиты.

К полудню мы вышли к реке.

Нет, не реке — ручью. Узкому, быстрому, с водой, которая была... необычной. Не прозрачной (как вода в московских ручьях) и не мутной (как вода в лужах). А — золотистой. Светящейся. С маной.

— Ручей Маналай, — сказал Элвин, останавливаясь. — Он течёт из точки соединения. Мана — в каждой капле. Пейте — не бойтесь. Это — чистая энергия.

— Чистая? — спросил Ганс настороженно.

— Чистая, — подтвердил Элвин. — Без примесей. Без магии. Без... Гримвальда.

— Откуда вы знаете про Гримвальда? — спросил Ганс.

— Деревья рассказали.

— Деревья... — Ганс покачал головой. — Я не привык.

— Привыкнете, — сказал Элвин. — Или нет. Это — не важно. Важно — пить. И — идти.

Мы пили. Вода — золотистая, тёплая, сладковатая, с тем самым привкусом маны, который я чувствовала с первого дня. От неё — теплело внутри. Не тело — душа. Как от кекса с маной. Как от объятия. Как от... дома.

— Вкусно, — сказала я.

— Конечно, — сказал Элвин. — Ручей — из точки соединения. Там — два мира. Вода — несёт в себе оба. Ваш — и наш.

— Я чувствую... Москву? — удивилась я.

— Нет, — сказал Элвин. — Вы чувствуете — память. Москву — вы помните. Ручей — активирует память. Не конкретную — эмоциональную. То, что вы чувствовали дома.

— Что я чувствовала?

— Вы знаете лучше меня.

Я закрыла глаза. Пила. И — чувствовала. Не Москву. Не квартиру. Не работу. А — что-то другое. Мамину кухню. Запах пирога. Голос бабушки: «Алиса, иди, попробуй.» Тепло плиты. Холод миски с тестом. И — кота. Графита. Который сидел на кухонном столе и смотрел на пирог с выражением «это моё».

— Дом, — сказала я, открывая глаза.

— Дом, — подтвердил Элвин. — Не место — чувство. Вы носите его в себе. Всегда.

— Ты — философ? — спросил Ганс.

— Я — музыкант, — сказал Элвин. — Музыканты — философы. Не по образованию — по профессии.

— Я думал, музыканты — просто играют.

— Игра — это философия. Каждая нота — мысль. Каждая пауза — вопрос. Каждая мелодия — ответ.

— На что?

— На жизнь.

Ганс замолчал. Не потому что согласился — потому что не знал, что ответить.

Мы перешли ручей (мост — каменный, древний, с рунами, которые светились при прикосновении). И пошли дальше — в горы.

Горы в Элларии оказались... не такими, как я ожидала. Не высокими, не скалистыми, не снежными. А — зелёными. Пологими. С лесом на склонах и тропами между ними. Как холмы, но больше. Как горы, но мягче.

— Это — предгорья, — сказал Кэл. — Настоящие горы — дальше. Но мы туда не пойдём.

— Почему?

— Потому что точка соединения — не в горах. Она — между. Между лесом и горами. Между низом и верхом. Между... — он посмотрел на небо, — ...небом и землёй.

— Между небом и землёй?

— Точка соединения — висит, — сказал он. — Не на земле. Не в воздухе. А — между. Как... капля, которая вот-вот упадёт, но не падает.

— Как тесто на ложке, — сказала я. — Которое висит и не падает.

— Именно, — сказал Кэл. — Тесто на ложке. Между мукой и формой. Между потенциалом и результатом.

— Ты сравниваешь точку соединения с тестом?

— Я перенимаю твои сравнения. Они — работают.

Я улыбнулась. Он — тоже. Маленькой, едва заметной улыбкой, которая меняла его лицо.

К вечеру — привал. На поляне. Маленькой, тихой, с мхом и ручьём (другим, не золотистым; обычным, холодным, с запахом камня). Ганс разжёг костёр (быстро, ловко; «я — охранник; костёр — мой профиль»). Марта расстелила одеяло (из рюкзака; тёплое, шерстяное, с запахом чернил). Элвин сел у костра и достал флейту.

Не заиграл. Просто — держал. Смотрел на огонь. Молчал.