Первый торт — «Золотой». Для короля. Тот самый, который я уже делала: три слоя, бисквит с драконьим маслом, ягодный крем, карамельная глазурь. Но с дополнением: на верхушке — не фигурки (как в прошлый раз), а надпись. Мелкая, аккуратная, карамельными буквами: «Дом — это люди.»

— Это правда? — спросила Несса, глядя на надпись.

— Это — моё кредо, — сказала я. — Кондитерское кредо.

— Кондитеры имеют кредо?

— Кондитеры — имеют всё. Даже то, о чём не знают.

Второй торт — «Лесной». Для министров. Из местных орехов (горьких, тёмных, тех самых, которые я использовала вместо какао), с кремом из сливок и мёда (мёд нашёлся на рынке — у пчеловода, тихого старика с лицом как у совы; три луны за банку; «дикий, лесной, без сахара»). Глазурь — шоколадная (ну, почти — ореховая, с маслом и сахаром, тёмная, густая, с горчинкой, которая была похожа на шоколад сильнее всего, что я пробовала в Элларии).

— Шоколад? — спросил Кэл, пробуя кусочек.

— Почти, — сказала я.

— «Почти» — это моё слово.

— Теперь — моё.

Он чуть улыбнулся.

Третий торт — «Воздушный». Для советников. Безе. Огромное, белоснежное, хрустящее снаружи и тающее внутри. Местные яйца оказались идеальными для безе — белок густой, пенистый, держал форму лучше московского. Я взбивала сорок минут (руками, венчиком; без миксера; мышцы болели, но результат стоил боли). Безе — гора белоснежных облачков, скреплённых карамельной нитью.

— Это... невесомо, — сказала Несса, касаясь верхушки.

— Безе — это облако, — сказала я. — Если сделать правильно — оно тает на языке раньше, чем ты успеваешь понять, что ешь.

— А если неправильно?

— Тогда — липкая масса, которая прилипает к зубам.

— Вы делали неправильно?

— Сто раз. Каждый кондитер делал неправильно. Это — часть пути.

Четвёртый торт — «Тёмный». Для магов. И — для Гримвальда.

Этот торт я делала... осторожно. Не руками — сердцем. Потому что этот торт был не просто едой. Он был — посланием.

Концепция: три слоя, как у всех. Но каждый слой — с маной. Не драконьей (хотя — и драконьей тоже). А — натуральной. Из дождя. Я ждала мана-дождь три дня. На третий день — дождь пришёл. Я выставила миски на подоконник — три штуки, для трёх слоёв — и собрала капли. По десять на каждую миску. Золотые, тёплые, пахнущие маной.

Первый слой — бисквит с маной. Золотистый, лёгкий, с тем самым ощущением «дома», которое мана давала.

Второй слой — крем с маной. Сливочный, густой, с карамелью и каплей драконьего масла. Тепло. Уют. Безопасность.

Третий слой — глазурь с маной. Тёмная, ореховая, с горчинкой. Но — с маной, которая делала горчинку... сладкой. Не маскировала — превращала. Горькое становилось глубоким. Тяжёлое — насыщенным. Печаль — памятью.

И — декор. Не фигурки. Не надпись. А — мост.

Маленький, из карамели, соединяющий два берега тарелки. Один берег — золотой (Эллария). Другой — серебряный (Москва). Между ними — мост. Тонкий, хрупкий, светящийся изнутри маной.

Торт «Тёмный» — для Гримвальда. Не для того, чтобы уничтожить его. Не для того, чтобы победить. А для того, чтобы — показать. Показать, что миры можно соединить. Не слить — соединить. Мостом.

— Ты серьёзно? — спросил Графит, когда я описала концепцию.

— Серьёзно.

— Ты хочешь убедить Гримвальда тортом?

— Хочу.

— Он — маг. Который три года строил план по объединению миров. Который хочет стать богом. А ты — тортом.

— Тортом, — подтвердила я.

— Ты — безумная.

— Возможно. Но безумие и гений...

— ...соседи, — закончил он. — Знаю. Ты уже говорила.

— Буду говорить, пока это правда.

— Правда не меняется от повторения.

— Но она становится громче.

Пятый торт — «Особенный». Не для гостей. Не для короля. Не для Гримвальда. А — для нас. Для меня, для Кэла, для Графита, для Дракоши, для Нессы. Маленький, простой, мраморный. С карамелью. Без маны (или с маной — зависит от дождя). Такой, как первый, который я испекла в доме Кэла. Тот самый, от которого Кэл засмеялся впервые за три года.

— Зачем? — спросила Несса.

— Потому что, — сказала я, — после приёма нам всем будет нужен кусок чего-то простого. Честного. Настоящего. Торт для короля — это шедевр. Торт для нас — это дом.

— Дом, — повторила Несса. — Вы везде видите дом.

— Потому что я его ищу, — сказала я. — Всю жизнь.

Три дня — в работе. Кондитерская работала (клиенты приходили, деньги капали, судья Марена Коль — каждый день, три кекса, сидр, чаевые). Я — между залом и кухней, между клиентами и тортом, между жизнью и... чем-то большим.

И в последний вечер перед приёмом — Графит исчез снова.

Я заметила к десяти вечера. Кондитерская закрыта. Несса ушла. Кэл — внизу, в доме (мы вернулись из города). Графита нет. На подоконнике — пусто. На кровати — пусто.

— Кэл, — сказала я.

— Знаю, — сказал он. — Ушёл час назад.

— Куда?

— Не знаю. Но — чувствую.

— Что чувствуешь?

— Ману. Фиолетовую. Его ману. Она... уходит в лес.

— Как в прошлый раз.

— Как в прошлый раз.

Я вышла на крыльцо. Ночь — тёмная, тёплая, с двумя месяцами. Тропинка в лес — знакомая. Та самая, по которой я ходила в прошлый раз, когда видела его на поляне с животными.

Пошла.

Тихо, осторожно, с Дракошей на плече (он не захотел оставаться; фыркнул и прыгнул на плечо, как будто говорил: «Я иду. Не спорь.»). По тропинке, через лес, мимо кристаллических фонарей, к поляне.

Поляна — та же. Лунная, тихая, с мхом и папоротниками. Животные — те же. Лиса на пне. Ворона на ветке. Ёж на траве. Шестилапый енот — у края. Новые — три белки, два кролика и нечто, что выглядело как еж с крыльями (или птица с иголками; я не разобрала).

Графит — в центре. На камне. С серьёзным лицом, с поднятыми ушами и с тем выражением, которое я видела только раз — в прошлый раз, когда он рассказывал о себе.

Он говорил. На языке Стражей — мяуканье, фырканье, шипение, незнакомые звуки. Животные слушали. Серьёзно, неподвижно, с вниманием, которое не оставляло места для шуток.

Я спряталась за дерево (как в прошлый раз) и слушала.

Не понимала слов. Но чувствовала — энергию. Фиолетовую, глубокую, пульсирующую. Говорил не мой кот. Говорил Страж. Древнее существо, которое жило в пустоте между мирами и охраняло границу тысячи лет.

Графит закончил. Животные замерли. Потом — лиса фыркнула, ворона каркнула, ёж тихонько фыркнул. Шестилапый енот покачал головой (или тем, что у него было вместо головы).

— Они согласны, — сказал Графит обычным голосом. На русском. Не оборачиваясь. — Можешь выходить.

Я вышла.

— Ты знал, что я здесь? — спросила я.

— Я — Страж. Я знаю всё, что происходит в радиусе ста шагов.

— В прошлый раз — десять.

— Расту.

— В каком смысле?

— В прямом. Мана здесь — сильная. Она... восстанавливает. То, что было ослаблено в вашем мире — здесь усиливается. Я становлюсь... собой. Тем, кем был тысячу лет назад.

— Стражем?

— Стражем. Настоящим. Не котом, который притворяется. А — Стражем, который помнит.

— Что помнит?

Он молчал. Долго. Животные на поляне — тоже молчали. Даже ворона перестала каркать.

— Помню, как миры были связаны, — сказал Графит наконец. — Настоящим каналом. По которому текла мана — золотая, тёплая, бесконечная. Люди из вашего мира приходили сюда — не через пробоину, а через врата. Огромные, каменные, с рунами. Они торговали, учились, строили. А наши — ходили к вам. Видели ваши города, ваши машины, ваши... — он помолчал, — ...торты.

— Торты?

— В вашем мире была выпечка. Тысячу лет назад. Люди пекли хлеб, пироги, пряники. Стражи пробовали. Некоторые — полюбили. Я — полюбил.

— Ты... ел торт тысячу лет назад?

— Не торт — пряник. Медовый. С имбирём. Его делала женщина в деревне, которая стояла у врат. Она звала меня «киска». Я терпел. Ради пряника.

Я не выдержала и засмеялась. Громко, открыто, с закрытыми глазами. Засмеялась так, что лиса подняла голову, ворона каркнула, а ёж развернулся.