— Как кирпич, — сказала я.

— Как кирпич, — согласился он. — Скучно. Одиноко. Бесконечно. А потом — пробоина. И я... увидел свет. Ваш мир. Москву. Людей. Еду. МЫШЕЙ.

— И ты... пришёл?

— Пришёл. В обличье кота. Потому что кот — удобная форма. Никто не замечает. Никто не спрашивает. Кот может ходить где угодно, есть что угодно и спать где угодно. Идеальная маскировка.

— Маскировка от чего?

— От всего. От магов, которые искали следы пробоины. От существ, которые охотились за осколками барьера. От... — он замолчал, — ...от Гримвальда.

— Гримвальда?! — Кэл подался вперёд. — Ты знаешь Гримвальда?!

— Знаю, — сказал Графит невозмутимо. — Он — тот, кто разрушил барьер три года назад. Не ты, Кэл. Он. Ты был инструментом. Он — рукой.

— Что?!

— Гримвальд использовал тебя, — сказал Графит. — Твой эксперимент — не твой. Он подсказал тебе текст. Он направил тебя к артефакту. Он подстроил взрыв. Ты думал, что пытаешься спасти мир. А он — разрушал.

Кэл побелел. Его руки сжались — костяшки побелели, вены на шее вздулись.

— Ты... — начал он. — Ты знал? Три года?! Ты знал, что я не виноват?!

— Знал, — сказал Графит спокойно. — Но не мог сказать. Потому что я был котом. Просто котом, который нашёл хозяйку. Я не мог вдруг заговорить и сказать: «Знаешь, твоего мага подставили.» Ты бы не поверила.

— Я бы поверила! — сказала я.

— Нет, — сказал Графит. — Не поверила бы. Три года назад ты была обычной женщиной, которая нашла кота. Если бы кот заговорил — ты бы вызвала психиатра.

— Я бы... — начала я и замолчала. Потому что он был прав. Три года назад я бы вызвала психиатра. Или подумала, что схожу с ума. Или просто... испугалась.

— Здесь, — сказал Графит, — всё другое. Здесь магия — норма. Здесь говорящие животные — не редкость. Здесь я могу говорить, не опасаясь, что меня посадят в клетку для психически больных котов.

— Ты это серьёзно? — спросила я.

— Всегда серьёзно, когда дело касается моей безопасности. Я — страж границы. Я жил в пустоте тысячелетия. Я видел, как миры рождаются и умирают. Я — древнее, чем этот город, эта земля, эта... — он огляделся, — ...каша, которая, кстати, остынет, если вы не начнёте есть.

— Ты... древнее каш?

— Я древнее всего, что вы видели. Но это не значит, что я не голоден. Ешьте. Я продолжу.

Я ела. Механически. Слушая.

— Итак, — сказал Графит. — Гримвальд разрушил барьер. Три года назад. Не Кэл — Гримвальд. Кэл — инструмент. Гримвальд — причина. Он хотел открыть пробоину. Чтобы миры начали сближаться. Чтобы...

— Чтобы объединить, — сказала я. — Вчера он говорил: «Объединение. Равновесие. Миссия.»

— Он говорит красиво, — сказал Графит. — Но делает — страшно. Его «объединение» — это столкновение. Его «равновесие» — это хаос. Его «миссия» — это...

— Что?

— Власть, — сказал Графит. — Если миры сольются — магия хлынет в ваш мир. А ваш мир не готов к магии. Технологии взорвутся. Электричество столкнётся с маной. Люди сойдут с ума. А Гримвальд — тот, кто всё это контролирует. Он станет... богом. Богом нового мира. Единого мира. Которым он управляет.

— Богом? — повторила я.

— Метафорически, — сказал Графит. — Но — по сути. Он будет сильнейшим магом в мире, где магия и технологии смешаны. Никто не сможет его остановить. Никто не сможет противостоять. Он будет... абсолютом.

— И для этого ему нужна пробоина?

— Пробоина — инструмент. Как нож. Можно резать хлеб. Можно — убивать. Пробоина — нож, которым Гримвальд режет границу между мирами.

— А я? — спросила я. — Я — что в этой истории?

— Ты — рукоятка, — сказал Графит. — Без рукоятки нож бесполезен. Без тебя пробоина закроется. Гримвальд это знает. Поэтому он пришёл вчера. Поэтому он говорил о «миссии». Он хочет, чтобы ты... помогла.

— Помогла?!

— Неосознанно. Он хочет, чтобы ты осталась здесь. Навсегда. Чтобы пробоина не закрылась. Чтобы миры продолжали сближаться. И чтобы в момент, когда они столкнутся... — Графит замолчал, — ...ты была рядом. Как краеугольный камень. Как рукоятка. Как... инструмент.

— Как инструмент, — повторила я тихо.

— Ты — не инструмент, — сказал Графит. — Ты — Алиса. Моя хозяйка. Та, которая нашла меня у мусорных баков и дала дом. Та, которая кормит меня рыбой (когда есть рыба) и терпит мои замечания (когда я их делаю). Ты — не орудие чьего-то плана. Ты — человек.

— Спасибо, — сказала я. — Это... — я сглотнула, — ...самое длинное, что ты сказал за три года.

— Я экономлю слова, — сказал Графит. — Они стоят дороже рыбы.

— Дороже рыбы?! — Я чуть не рассмеялась, несмотря ни на что.

— Рыба — это конечный ресурс. Слова — бесконечный. Но я трачу их экономно. Потому что каждое слово — это усилие. Артикуляция. Напряжение языка. Я — кот. Мой язык создан для мытья, а не для речи.

Я посмотрела на него — на маленького рыжего кота, который сидел на стуле, как на троне, и говорил о тысячелетнем прошлом с видом существа, которое устало от своего бессмертия, но не потеряло чувства юмора.

— Графит, — сказала я.

— Что?

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что не было повода. Пробоина дремала. Гримвальд не появлялся. Мир был стабильным. Я — котом. Всё было... нормально.

— А теперь?

— Теперь пробоина расширяется. Гримвальд вышел из тени. Метки активны. Телефон работает. Дракон... — он посмотрел на Дракошу, — ...показал крылья.

— Ты видел метки на крыльях? — спросила я.

— Я видел с первого дня, — сказал Графит. — С того момента, как он сел на скамейку дома Кэла. Я знал, что он — не обычный дракон. Что он — тоже часть пробоины. Что он — тоже «выбранный». Но молчал. Потому что... — он замолчал, — ...мне было страшно.

— Страшно? — Я не поверила. Графит — боялся?

— Я — страж границы, — сказал он. — Тысячелетия я охранял барьер. Я видел, что происходит, когда граница рушится. Хаос. Разрушение. Боль. Я... не хотел, чтобы это случилось снова. Не хотел, чтобы ты — моя хозяйка — оказалась в центре.

— Но я уже в центре.

— Знаю. И это... — его голос дрогнул, впервые за три года, впервые за, возможно, тысячелетия, — ...моя вина.

— Твоя вина?!

— Я пришёл к тебе. Я привлёк пробоину. Если бы я не пришёл — пробоина не нашла бы тебя. Ты бы осталась в Москве. С кондитерской. Без магии, без драконов, без Гримвальда.

— Без тебя, — сказала я.

Он молчал.

— Без тебя, — повторила я. — И я бы не хотела этого. Ни за что.

— Ты... серьёзно?

— Серьёзно. Ты — мой кот. Даже если ты — страж тысячелетней давности, который жил в пустоте и ел... что ты ел в пустоте?

— Ничего, — сказал Графит. — В пустоте нет еды. Это самое ужасное в пустоте.

— Значит, ты три года навёрстываешь, — сказала я.

— Именно, — сказал он. — И буду навёрстывать дальше. Если... — он замолчал, — ...если ты не прогонишь.

— Прогнать?! Тебя?!

— Я — не кот. Я — существо, которое использовало тебя. Которое привело катастрофу в твой дом. Которое...

— Графит, — сказала я. — Заткнись.

Он замолчал.

— Ты — мой кот, — сказала я. — Каким бы ты ни был. Древним, говорящим, стражем, кирпичом — неважно. Ты — мой. Три года. Каждый день. Каждый вечер. Каждый раз, когда я плакала — ты садился рядом. Каждый раз, когда я смеялась — ты мурлыкал. Каждый раз, когда я не могла уснуть — ты ложился на подушку и грел.

— Я грел, потому что мне было холодно, — сказал он.

— Ты грел, потому что ты — мой кот.

Молчание.

Кэл сидел в кресле и молчал. Его лицо было... странным. Не злым. Не удивлённым. А — таким, каким я его видела только один раз: уязвимым. Потому что он узнал правду. Правду о том, что его «провал» — не его провал. Что его «вина» — не его вина. Что три года стыда, боли и изоляции были... несправедливы.

— Кэл, — сказала я.

— Я... слышал, — сказал он тихо.

— Ты в порядке?

— Не знаю. Я... — он посмотрел на свои руки, — ...три года думал, что разрушил мир. Что я — причина катастрофы. Что я виноват. И теперь... — его голос дрогнул, — ...оказывается, что нет. Что я был... марионеткой. Инструментом. Куклой в чужих руках.