— Я не рассказал вам кое-что, — сказал он.

— Что?

— О себе. О том, что случилось три года назад. Вы спрашивали. Я не ответил.

— Я не настаивала.

— Знаю. Но... вы заслуживаете. Вы помогаете мне. Я должен быть честен.

Он молчал долго. Я ждала. Графит — тоже (он, несмотря на котовью природу, умел ждать, когда это было важно).

— Три года назад, — начал Кэл, — я был... другим. Не таким, как сейчас. Я был... — он искал слово, — ...уверенным. Не в себе — в своих силах. Я был одним из лучших магов в Линворе. Не самым сильным — но самым... изобретательным. Я придумывал заклинания, которые никто не мог повторить. Я решал задачи, которые ставили в тупик профессоров. Мне было тридцать. Я был на вершине.

— Что случилось?

— Я нашёл... текст. Древний. В архиве Министерства магии. О связи между мирами. О том, что миры были соединены — тысячи лет назад — естественным каналом. По которому текла мана. И что этот канал был... разрушен. Не природой — людьми. Магами. Специально.

— Зачем?

— Из страха, — сказал Кэл. — Страха перед неизвестным. Два мира — это риск. Контакт — это опасность. Маги того времени решили: лучше изолироваться. Они разрушили канал и запечатали обломки.

— И что?

— И... мана начала истощаться. Медленно. Незаметно. Но — верно. Текст содержал расчёты: через сто лет магия ослабнет на треть. Через двести — на две трети. Через триста...

— Исчезнет.

— Исчезнет. Навсегда.

— И вы решили восстановить канал.

— Я решил попробовать. Собрал обломки. Нашёл ритуал. Подготовился. И... — он замолчал, — ...провалился.

— Почему?

— Потому что кто-то помешал. Эксперимент взорвался. Не полностью — частично. Но достаточно, чтобы... — он посмотрел на свои руки, — ...пробить барьер между мирами. Не канал — нет. Пробоину. Маленькую, хаотичную, неконтролируемую.

— И через эту пробоину...

— Через эту пробоину приходите вы. Вызванные. Раз в десять-двадцать лет. Случайно. Неконтролируемо.

— То есть... я здесь из-за вас?

— Из-за моего провала. Да.

Я молчала. Долго. Кэл смотрел вниз — на город, — но я видела, что он ждёт. Ждёт, что я скажу. Что я отвернусь. Что я обвиню.

— Кэл, — сказала я наконец.

— Что?

— Если бы вы не пробили эту пробоину — я бы не пришла.

— Это плохо?

— Это значит, что я бы не встретила Графита с речью. Не нашла бы Дракошу. Не испекла бы кекс с маной. Не увидела бы этот город.

— Но вы бы не потеряли кондитерскую, — сказал он тихо. — Не потеряли бы деньги. Не...

— Я не знаю, что я потеряла, — перебила я. — Но я знаю, что нашла. И я не жалею.

Он посмотрел на меня — долго, внимательно, с тем выражением, которое я уже привыкла считывать, но которое на этот раз было другим. Не «она удивляет». Не «она странная». А что-то третье. Что-то, что я не хотела называть, потому что называть — значит, признавать, а признавать — значит...

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что.

— Нет, — сказал он. — За всё.

Мы сидели на холме. Три дня в параллельном мире — и я уже чувствовала себя... не дома, нет, но уже не в чужом месте. Как в гостях у старого друга, которого давно не видела, но узнаю по запаху.

— Пойдём, — сказала я. — В город. Покажите мне Линвор. Настоящий.

Он встал. Протянул руку — неожиданно, робко, как человек, который не привык помогать, но хочет. Я взяла. Его рука была тёплой и чуть шершавой — рука мага, который когда-то работал с зельями и артефактами.

Мы спустились с холма. И Кэл повёл меня по городу — не как наставник, не как проводник, а как... хозяин. Человек, который показывает свой дом и хочет, чтобы гостю понравилось.

Линвор в воскресенье оказался другим городом. Не Министерства, не очереди, не штрафы — а жизнь. Настоящая, обычная, человеческая жизнь.

Первое — парк. Не парк в московском понимании (аллеи, скамейки, бюст Пушкина), а сад — настоящий, дикий, с деревьями, которые росли как хотели, и цветами, которые цвели где попало. В саду гуляли семьи: матери с детьми, отцы с собаками (или чем-то похожим на собак, но с шестью ушами), старики на скамейках, молодые пары под деревьями.

— Парк Маналай, — сказал Кэл. — Самый старый в Линворе. Триста лет. Деревья — магические. Они растут сами. Никто их не сажал.

— Магические деревья?

— Не в том смысле, что они летают или разговаривают. В том смысле, что они... чувствуют. Когда рядом радость — они цветут. Когда горе — желтеют. Когда спокойно — зеленеют.

Я посмотрела на деревья. Они были... зелёными. Яркими, пышными, сочными.

— Сегодня спокойно, — сказала я.

— Сегодня воскресенье, — сказал Кэл. — В воскресенье всегда спокойно.

Мы прошли через парк. Графит шёл рядом и, к моему удивлению, не делал замечаний. Он просто... шёл. С открытыми глазами, с поднятыми ушами, с хвостом, который покачивался в такт шагам.

— Тебе нравится? — спросила я.

— Здесь пахнет мышами, — сказал он. — Множеством мышей. Это... рай.

— Не смей.

— Я не собираюсь ловить. Я просто констатирую. Мыши — это фон. Фон — это хорошо.

Второе — рынок. Не тот, куда я ходила за ингредиентами (рабочий, шумный, с криками и толкотнёй), а воскресный рынок. Маленький, тихий, с десятком прилавков, на которых продавали не товар, а... handmade. Рукоделие. Вышитые платки, деревянные игрушки, свечи из пчелиного воска, мыло с травами, керамические чашки с глазурью.

— Воскресный базар, — сказал Кэл. — Каждое воскресенье. Здесь продают то, что сделано руками. Не для денег — для души.

— Для души?

— Каждый продавец — мастер. Он делает вещь сам. Не для продажи — для себя. А потом приносит сюда, потому что хочет поделиться.

Я подошла к прилавку с керамикой. Чашки — разные. Большие, маленькие, с ручками и без, с глазурью и без. Каждая — уникальная. Ни одна не похожа на другую.

— Красиво, — сказала я.

— Спасибо, — ответил продавец — пожилой мужчина с глиной на пальцах и добрым лицом. — Я делаю их тридцать лет. Каждую — отдельно. Каждую — с характером.

— С характером?

— Конечно. Эта — упрямая. С ней чай остывает дольше. Эта — мягкая. С ней чай вкуснее. Эта — грустная. С ней... ну, с ней лучше не пить. Станет тоскливо.

Я засмеялась. Мужчина — тоже. Между нами возникло то мгновенное понимание, которое бывает между людьми, которые любят своё дело.

— Я кондитер, — сказала я. — И я тоже делаю вещи с характером.

— Тогда вы понимаете, — сказал он. — Всё, что сделано руками — имеет душу. Даже если это чашка. Даже если это кекс.

— Особенно если это кекс, — сказала я.

— Принесите, когда откроетесь, — сказал он. — Я куплю. И дам вам чашку. Упрямую. Чтобы чай не остывал.

— Договорились.

Третье — таверна. Не «Солнечный луч», а другая — маленькая, закутанная в плющ, с вывеской «У старого Томаса». Внутри — дерево, камень, свечи (не кристаллы — настоящие восковые свечи, с запахом мёда) и мужчина за стойкой, который выглядел так, будто он — и есть Старый Томас.

— Кэл! — воскликнул он. — Давно не виделись! Садись! Кто это? — он кивнул на меня.

— Алиса, — сказал Кэл. — Вызванная.

— О-о! — Томас протянул звук с нескрываемым любопытством. — Четвёртая?

— Четвёртая.

— Не сожжёт крыльцо?

— Нет.

— Жаль. Прошлая была... эмоциональная. Хорошо горело.

— Томас, — сказал Кэл, — ты не должен радоваться пожарам.

— Я не радуюсь. Я восхищаюсь. Есть разница.

Он поставил перед нами две кружки — с тем самым сидром, который я пила в первый вечер, — и тарелку с чем-то, что выглядело как... орешки. Жареные, солёные, с корочкой.

— Фирменные, — сказал Томас. — Мой рецепт. Тридцать лет совершенствую.

Я взяла орешек. Попробовала. Закрыла глаза.

— Это... — начала я.

— Вкусно? — подсказал Томас.

— Это невероятно. Что внутри?

— Секрет.

— Я кондитер, — сказала я. — Угадаю.

— Угадывайте.

Я взяла второй орешек. Расколола (скорлупа была тонкой, хрупкой). Понюхала. Попробовала.