— Меня зовут Светлана, я внучка Ивана Петровича Ланского. Вы переводили дневник его отца.

— Да-да! — взволнованно отвечаю я, хотя собеседница утверждала, а не спрашивала. Нехорошее предчувствие грызет меня изнутри, но много отгрызть не успевает, потому что Светлана сообщает:

— Дедушка в больнице, после инсульта.

— Какой ужас! — выражаю я сочувствие, хотя радуюсь, что худшие опасения не оправдались. — Как он себя чувствует?

— Нормально, скоро выпишут. Но отвечать вам на письма не мог по понятным причинам. Однако сегодня мы с ним все прочитали, чуть позже вы получите оплату.

— Да, без проблем. Главное, что он в порядке, а остальное…я хочу сказать, что деньги не главное и вообще не нужны, но обрываю себя на полуслове, так как деньги мне, разумеется, очень нужны.

— Когда вы пришлете остальное? — спрашивает голос.

— Я уже все прислала. Все сканы, которые Иван Петрович присылал, я перевела…

— Там не все, — холодно обрывает голос. — Еще письма.

— Ах да, — я понимаю, что отпираться бессмысленно. Они знают про письма и хотят их прочесть. Имеют право, конечно, но… Мне кажется, что некоторыми правами лучше не пользоваться. Просто иметь их, про запас, и радоваться, что они есть. Но кто я такая, что учить заказчика жизни? Я прилежно обещаю все прислать.

— Спасибо, — смягчается голос. — Вы же… никому их не показывали?

— Только ее мужу, — сообщаю я в порыве бессмысленной и беспощадной честности.

— Что? Вашему мужу? — слава человечьей психике, Светлана решила, что ослышалась.

— Да нет, — запинаюсь я. Выкручивайся, Ася, коли упорно не желаешь думать, прежде чем говорить! — Никому не показывала. Зачем? Это же конфиденциальная информация.

— Правильно, — хвалит меня голос. — Тогда жду письма и сразу пришлю оплату. И потом, если вы не против, мы хотели бы предложить вам еще одну работу.

— Какую работу? — насторожилась я.

— Перевод писем Петра Никифоровича. К Марте Штайнер.

— Его письма⁈ — я была поражена. — Они тоже у вас хранились?

— Нет, у нас их не было. Но я нашла ее родственников в Германии, и они любезно согласились прислать фотокопии.

— У Марты были дети? — зачем-то спросила я.

— Да, целых четверо. Дочь от второго мужа и трое детей от третьего.

Ай да Марта! Вот это женщина! Мужья, дети, любовники… Жизнь — полная чаша. Один из мужей вообще уже восемьдесят лет по ней сохнет. А я-то считала ее дурочкой и пустышкой. Но, оказывается, даже у дурочек порой есть чему поучиться.

— Удивительно, что письма сохранились, — задумываюсь я. — И у вас, и у них. Просто чудо какое-то.

— В мире много чудес, — уверенно говорит голос и я не могу с ним не согласиться.

Закончив разговор, я отправляю злополучные письма. Удивительно, сколь многих людей (и не совсем людей) интересуют эти пошлые, приторные писульки. Интересно, а у моих записок будет хотя бы три таких же внимательных и заинтересованных читателя? Хочется на это надеяться.

Вдруг раздается громкий стук в стену.

— Что надо⁈ — ору я, предположив, что у Бориса опять закончился сахар или что-то в этом роде.

— Проверь сообщения! — звучно басит Боря. — И отпишись!

Значит, угадала. Опять какая-то вредная гостья в кофейне, и баристе нужна моя помощь. Однако новых сообщений от Бори нет.

— Ничего не вижу! — ору я. Потом понимаю, как глупо выглядят наши перекрикивания и выхожу в коридор. Дергаю ручку двери, ведущей в кофейню, но она заперта. Тут я вспоминаю, что кофейня закрылась! Сегодня утром я уже видела унылое пустое место вместо свинченной вывески и хмурый пустой зал за стеклянными уличными дверями.

Но где же тогда Боря? Заперся в заведении и не желает его покидать? Словно капитан тонущего корабля, предпочитающий встретить смерть, не сходя со своего мостика…

И тут я слышу вполне определенные звуки из квартиры Альбины. Господи, ну конечно! Боря стучал с другой стороны! И что же мне делать? Вернуться домой и не мешать влюбленным? Но этой влюбленный сам потребовал ответить на сообщение — непонятно, какое.

— Ой, ой, ну хватит уже! — раздался визг Альбины, и я решительно постучала. Альбина открыла дверь. Она была в одной футболке, едва достающей до бедер, и с выразительно растрепанными волосами. На заднем фоне из-под одеяла торчала волосатая мужская нога.

— Я ему сказала пешком обойти, а он нет! — возмущенно заявила моя соседка.

— Что? Кто? — вспомнила я все вопросы к именительному падежу.

— Дурацкая привычка стучать! Сложно, что ли, так зайти?

Я удивилась неожиданной претензии, но затем сообразила, что реплика относится не ко мне. Волосатая нога скрылась под одеялом, зато с другого конца вынырнула бородатая голова.

— Я мужчина, я мыслю стратегически! И минимизирую свои телодвижения. Мне же нужны силы, чтобы защитить тебя, если что.

— Да уж, видела я, как ты свои телодвижения минимизируешь, — проворчала Альбина, откидывая непослушную рыжую прядь. — С утра до ночи. Ненаминимизируешься…

— Кхм-кхм! — подала я голос.

— Привет, Ася, — крикнул со своего поста Боря. — Ты прочитала объявление?

— Нет, — ответила я. — Какое?

— Да в группе же! — сказала Альбина и вдруг заметила, что встретила меня в не совсем одетом виде. — Ой! — смутилась она и скрылась за шкафом.

Я открыла наш домовой чат. Там действительно красовалось объявление от Стаса:

— Понятно, — сказала я.

— Явка обязательна! — крикнула из-за шкафа Альбина. Я не стала ей сообщать, что вижу в зеркале на стене, как она надевает трусы.

— Приду, — сказала я. — Отчего ж не прийти?

21.05.2026, четверг

На крыше доходного дома царила напряженно беззаботная атмосфера. Вечерный майский воздух был наполнен ароматами цветов, а мой бокал — терпким бордовым вином из бесчисленных бутылок, любезно предоставленных властителями нашего маленького, затерянного во вселенной двухэтажного мирка. Колыхаясь на плетеных качелях из темного ротанга, я любовалась на тощую растущую луну и слушала прекрасное пение соловья, хотя, конечно, это был всего лишь чей-то рингтон.

Собрание задерживалось. Стас с сыном притащили коробку вина и куда-то ушли, предоставив нам напоследок вдоволь насладиться обществом друг друга. Жена Максима с отрешенным лицом сидела на диване и качала ногой коляску со спящим малышом. Я вдруг с изумлением поняла, что до сих пор не знаю, как ее зовут. Извечно безымянная, безмолвная, безрадостная жена. Женщина «без».

Боря приволок бокалы, разложил их на пластиковом столике и стойко занял пост вечного баристы-бармена. Альбина крутилась рядом, производя подобающее хорошему управдому количество суеты, но не превышая допустимый уровень, чему немало способствовали влюбленные глаза Бори и бокальчик белого, нежно зажатый в руке.

За соседним столиком лысый мужик, с которым я так и не успела познакомиться, играл в шахматы с Паулем и, судя по его наморщенному лбу и сжатым в линию губам — отчаянно проигрывал. Зато Пауль чуть заметно улыбался и выглядел вполне довольным. Удивительно, конечно, как этот немец легко освоился в совершенно чуждом ему мире: чуждом идеологически, национально и, так сказать, эпохально. При виде меня Пауль улыбнулся шире и приветливо помахал рукой. Рот он без крайней необходимости не открывал, как и подобает серьезному мужчине и иностранному шпиону.

Оля-Зая, притулившись к ограде, разговаривала со взрослой женщиной в розовой блузке, которая живет через пару квартир от меня. А на втором диване сидели Мария, её хмырь и Машуля. Троица не болтала, каждый был занят своим делом: Мария скроллила ленту в телефоне, хмырь курил, а Машуля сосредоточенно поглощала вино.

Я увидела, как Боря несет шахматистам бокалы с темно-красным напитком. Как любой хороший бармен, он с трудом переносил вызывающий вид трезвых людей. Я думала, что Пауль откажется, но он с лаконичным «спасибо» принял подношение. Также поступил и его партнер. Хотя мотивы их, я думаю, были разными: один отмечал близкую победу, а другой заливал горечь поражения.