— Чем?

— Ну, кроватями. А кухни нет нормальной. Ты, может, кушать хочешь? У меня печенка с гречкой есть. Та самая, из-за которой Морфейка сбежал.

— Нет, спасибо. Я наелась. А квартира меня, кстати, вполне устраивает: и кухня, и лежедром. Я уже привыкла. А больше всего дом нравится. Маленький такой, уютный. И очень нарядный.

— Да, дом замечательный. С душой. Не как эти новоделы по сто этажей. С историей дом. Я новые дома не люблю. Жила раньше в одном, так там одних охранников штук десять было, а соседей вообще миллион. Никого нельзя было запомнить, все только в лифте здоровались и сразу в телефоны утыкались. А тут не так.

— Кстати, насчет истории… — я замялась. Можно ли говорить Ирине Петровне про визит Кларисы, которая не захотела к ней зайти? Вряд ли Альбина утаила от нее этот факт, когда передавала документы. Но кто знает? Всё-таки это очень странно — приехать в дом свекрови, но лично не встречаться. Решила выразиться обтекаемо. — Мне Клариса говорила, что в этом доме что-то случилось… Будто бы погибло много людей разом.

— Да, это жуткая история. Во время войны дело было, в сорок первом году. Кажется, в октябре. Здесь было заводоуправление, а сам завод вон там, где сейчас бизнес-центр, но его снесли давно. Завод военный, производил боеприпасы: патроны, снаряды, мины.

— Почему его не эвакуировали?

— Не успели. Эвакуация до конца года шла. Потом-то всё вывезли, конечно, и назад уже не вернули. Дурная слава была и у завода, и у этого места.

— Так что же случилось?

— Я сама документов не видела, со слов Стаса рассказываю. Пришел на завод сотрудник НКВД: форма, удостоверение, все как полагается. Его проводили к директору. А сотрудник оказался немецким шпионом и бомбу взорвал.

— Как это? — ужаснулась я.

— А вот так. Не досмотрели его, не проверили. А бомба оказалась не обычной, какой-то секретной разработкой нацистов. В итоге стены наружние уцелели, даже окна не выбило, только перекрытия деревянные продырявило. А вот люди погибли — все, до единого. Двадцать семь сотрудников управления, все руководство и секретари.

— А как же он сам уцелел?

— Кто? Шпион? Никак не уцелел, погиб с остальными.

— Так он был камикадзе! — поразилась я. — Террорист-смертник. Я думала, такие только в Японии были.

— Ну да, безумный фанатик. Столько людей убил, а для чего — непонятно. Завод-то сохранился и продолжил работу в эвакуации. Даже документы частично уцелели. Только люди погибли, но у нас, как говорил товарищ Сталин, незаменимых нет.

Мне стало не по себе. Мало того, что в этих стенах было массовое убийство, что само по себе жутко, так еще и совершенно бессмысленное и необъяснимое.

— А отчего они погибли, если даже стены не обвалились?

— Не знаю, — пожала плечами Ирина Петровна, тщательно облизывая ложку с остатками торта. — Просто погибли и всё. Наверное, в этой бомбе газ какой-то был, немцы любили газом убивать. Это надо у Стаса спросить, он даже историка нанимал, чтобы найти эти архивы и разобраться.

— А почему он начал в этом копаться?

— Да Лариска заставила. Что-то не так было с этой стройкой, очень туго всё шло. Да и тот факт, что здание с сорок первого года пустое стояло, никто им не занимался — это же странно. В Москве земля золотая, каждый клочок застраивают, а здесь — ничего.

— Да уж, это и правда очень странно, — призадумалась я. — А вы сами не боитесь тут жить?

— А я не суеверная, — засмеялась она. — Меня воспитывали в парадигме материализма.

Я вспомнила, как Клариса отказывалась даже зайти в дом, и явно боялась, что с ней что–то случится. Интересно, в какой парадигме её воспитывали? Не очень-то она похожа на глупую суеверную женщину, а вот поди ж ты…

— Да и потом, — добавила хозяйка. — Раз коту тут нормально, то и людям бояться нечего. Коты обычно очень чувствительные, в плохих местах жить не будут.

— Ну еще бы он не хотел тут жить! — воскликнула я. — Все его обожают, чуть не в попу целуют, вон сколько еды разной в мисках. Уж Морфею точно не пристало на жизнь жаловаться.

Морфей, будто услышав мои слова, оторвался от почти опустевших мисок, и задрав хвост, протопал мимо меня в ванную.

— В лоток пошел, поганец? Ну иди, иди, — добродушно сказала Ирина Петровна.

— Ладно, спасибо вам за чай, — я поднялась.

— Погоди-погоди, — замахала ладонью домохозяйка. — У меня же к тебе дело есть!

— Какое дело, Ирина Петровна? — изумилась я, снова садясь за стол.

— Мне Альбиночка сказала, что ты рисуешь хорошо.

— Ну не то, чтобы… — заскромничала я от неожиданности.

— Нарисуй наш портрет.

— Чей?

— Всех! Мне не нравится эта стена, — Ирина Петровна показала на стену с белыми обоями, к которой был придвинут диван. — Она слишком пустая.

По правде говоря, это была единственная свободная часть стены в помещении. Напротив нее располагался телевизор и одна из дверей, сбоку было большое окно, а правее — вторая дверь и кухонная зона, где мы и сидели, любуясь остатками зальцбургского торта Захер, но не в силах более съесть ни крошки.

— Нормальная стена, — возразила я. — Даже обои целые, котик не подрал.

— Я ему подеру! У меня кот благовоспитанный. Как и сын. И обоев никто из них никогда не драл. Хотя я с тобой согласна — картину лучше вешать, когда есть дырка в стене, пятно или еще какой недостаток. Но мне с этим не повезло. Точнее, повезло. Я просто хочу семейный портрет. Четыре поколения семьи на одном холсте: я, Стас с Лариской, Максик с женой и Масик.

— А кот?

— Обязательно! Кот — это, наверное, уже пятое поколение, так что пять поколений на одном холсте. Справишься?

Я заволновалась. Портреты я рисовала всего несколько раз в жизни, делала даже два портрета на заказ — дальним знакомым. Вроде всем понравилось. Но такого массового портрета я еще не рисовала. С другой стороны — сейчас есть разные технологии, облегчающий труд художника. Можно сделать фото, скорректировать с помощью нейросетей фон, детали одежды, позы, если нужно, потом увеличить во много раз и срисовывать с фото. По большому счету, нейросети могут и сам портрет «нарисовать» — маслом, акварелью, да чем угодно. Но Ирина Петровна явно хотела ручную работу, и такая задача не казалась мне непосильной.

— Думаю, да, но надо обсудить детали, — дипломатично ответила я.

И тут Ирина Петровна назвала сумму. И сумма была, мягко говоря, больше, чем я бы сама отважилась запросить. И я сразу вспомнила, что через восемь дней надо оплачивать аренду, и деньги мне нужны не просто очень, а прямо-таки позарез.

— Хорошо, — сказала я. — Нарисую.

— Ну вот и славно! — обрадовалась Ирина Петровна, откинула крышку какого-то расписного ларя, покопалась там и вытащила толстую пачку купюр. Потом отделила от нее пачку поменьше, взвесила в руке и протянула мне. — Это тебе половина, для задатка. Посчитай, ровно?

Я в полном изумлении пересчитала деньги. Это была точно половина от озвученной суммы.

— Ровно, — кивнула я.

— Глаз-то намётан! — довольным тоном произнесла удивительная старушка.

Я вышла от нее в полной прострации. Этот дом и правда какой-то волшебный. Еще утром я была в полном отчаянии и не знала, чем платить за квартиру, варила макароны и экономила на всём, а теперь у меня целая пачка денег. Ну и ну!

09.05.26 суббота.

Будильник прозвенел чудовищно рано: в девять утра. Я сползла с кровати и поплелась на «кухню», к любимой турке и баночке с кофе. Идти мне от кровати до турки всего пару метров, но я умудрилась споткнуться по пути и чуть не растянуться на полу. Мольберт! Теперь моя тесная студия стала еще теснее, так как всё свободное пространство занял огромный мольберт. Кухонный стол завален баночками с краской, валяется пластмассовая палитра, а из любимой кружки торчат кисти.

Я рисую семейный портрет! К счастью (но иногда мне кажется, что к сожалению) для современного портрета не надо заставлять моделей собираться вместе и часами позировать в неудобных позах. Я рисую с фотографии. Но для фотографии семья Фархиди (а именно такая у них всех, оказывается, фамилия) все-таки собралась. Хотя я было предложила Ирине Петровне сделать коллаж из отдельных фото, но она с негодованием отвергла эти «современные штучки».