— Ага, тот самый. А какой именно?

— Это же вы будете делать коктейли на крыше?

— А вы придёте?

— Хотелось бы. Я тут новенькая, только сегодня заехала.

— О, вам у нас понравится. Это отличный дом! Другого такого нет на всю Москву. Соседи все дружные и вообще. Уникальная атмосфера.

— И ни одного холерика! — подхватила я.

— Чего?

— Ну так. А что же с Виктором случилось? Почему он умер?

— А, так вы в курсе? Ну, знаете… Ситуации разные бывают. Мне бежать надо, вы в субботу приходите и поговорим. Вы, кстати, какие коктейли любите?

— Безалкогольные.

— Этого не обещаю. Точнее, обещаю, что таких не будет. А что, неужели у вас нет повода напиться?

— А почему он должен у меня быть?

— Обычно все, кто сюда селится, имеют такой повод. Иногда в хорошем, иногда в плохом смысле. А у вас нет, значит? Ну, повезло.

Я занесла в квартиру покупки, и мой собеседник, словно забыв, что ему «надо бежать», зашел со мной. Я задумалась, что же ему ответить. Рома протянул мне свой кофе и я в задумчивости отхлебнула глоток.

— Классная табуретка, — сказал Рома. — У нас такой нет. Надо потребовать у Альбины такую же табуретку!

— Конечно, есть, — сказала я.

— Табуретка? Нету, честно. Пошли покажу!

— Повод напиться есть, — пояснила я. — При чем в самом плохом смысле.

10.04.2026, пятница.

Сосед ушел, а я пялилась на табуретку и не могла понять, чем она его так заинтересовала. Вполне обычная, только зелёная. Стало ужасно интересно, какая же табуретка дома у Ромы.

Я достала из чемодана скетчбук и зарисовала акварельными карандашами сначала табуретку, а потом и всю кухню. Скетчбук — это блокнотик для рисунков, я его всегда держу наготове. Когда-то я рисовала маслом на холсте, даже продала несколько работ знакомым и знакомым знакомых. Меня даже хвалили и что-то говорили про талант и особенный стиль. Но в какой-то момент я разочаровалась и в себе как в художнике, и в искусстве вообще. В наш век высоких технологий и ненавистных мне нейросетей этот дар обесценивается и превращается в бессмысленный, никому не нужный труд. Но привычка рисовать осталась. Меня это успокаивает.

Саша всё хотел, чтобы я нарисовала нас вместе, парящих над городом, как у Шагала, или на утесе, у туманного обрыва, как у Каспара Фридриха, или на склоне, среди синих гор, как у Рериха, но я почему-то всегда отказывалась. Не хотелось отдавать наши чувства портрету. Наверное, боялась, что портрет перетянет на себя то хрупкое счастье, которое у нас было. Иногда.

Разогрела в микроволновке ужин из супермаркета: какая-то лапша с курицей и овощами в китайском стиле. Такое следует есть, пялясь в телефон или телевизор, просто накладывать еду в себя, не приглядываясь к ее виду, вкусу и запаху. А впрочем, если хорошенько оголодать, как я сегодня, то и лапша покажется блюдом мишленовского уровня. Наелась, разложила вещи в шкафу, достала читалку и завалилась на кровать. Ну наконец-то!

Такой был суматошный день. Сборка чемодана, потом три просмотра квартир, одна другой страшнее. Кроме этой, последней. Эта хоть крошечная и у черта на куличиках, зато очень симпатичная. Белые крашеные стены, хрустальная ретро-люстра с висюльками — островок роскоши в моей скромной жизни эконом-класса. И широченный подоконник — благодаря таким же широченным стенам. Широко жили сто пятьдесят лет назад — не скупились на кирпичи.

В дверь громко постучали. Альбина.

— Я тебе сковородку принесла и нож. Брала на время, пока тут никто не жил.

— Спасибо. А долго квартира пустовала?

— Нет, у меня квартиры не простаивают. Я же хороший риэлтор. Как ты тут устроилась? Читаешь? А почему без бры?

— Чего?

— Бру почему не включаешь? Лампа у тебя над головой. Она называется «бра», как лифчик. Не знала?

— А, знаю. Не думала, что это слово склоняется. У меня подсветка в читалке, спасибо. Слушай, а кто тут жил до меня?

— Да парень один, программист.

— И что с ним случилось?

— Ну так. С катушек слетел. В игры свои переиграл, наверное. Сидел в квартире безвылазно, бухал. Потом стал о себе в женском роде говорить, представляешь? «Я бы предпочла, чтобы вы оставили меня в покое» — это он мне заявил. Так кринжово было. В последние дни всё время в двери стоял, которая входная у нас, в подъезд. Открывал её, камнем припирал и торчал в проёме, на улицу глядел. Но не выходил.

— А как он… умер? — с опаской спросила я. Понимала, что лучше бы мне этого не знать, но остановиться не могла.

— Повесился.

— Где⁈

— Вот прям тут, на крюке от люстры. Но люстру мы починили с Ириной Петровной, ты не беспокойся. Это винтажная люстра, из ГДР, тебе нравится?

— Д-д-да… — проблеяла я. Люстра нравилась мне уже гораздо меньше.

— И табуретку я отмыла, — утешила меня Альбина.

— Табуретку? Вот эту, зелёную?

— Ну да, валялась под ним. А теперь видишь, какая чистенькая? Еще сто лет можно сидеть.

— Эээ… Альбин, а ты можешь Роме эту табуретку отдать? Она ему очень нравится. А мне любую другую, хоть пенек из леса.

— У нас вся мебель в передаточном акте прописана, — строго сказала риэлтор. — Сами меняйтесь табуретками, если хотите. Под свою ответственность.

Альбина ушла, а я подумала, что ночка мне веселая предстоит. Я и так в последнее время плохо сплю, а после таких историй… Добавим сюда разрыв с любовью все жизни и отсутствие снотворного. Все слагаемые провала.

Саша очень удивился, что я ухожу. Думал, никогда не решусь. Не хватит духу и денег. Он же у нас кормилец и поилец, а я так, неудачница. Не удивлюсь, если он сидит сейчас дома и ждет, когда я вернусь с белым флагом и повинной головой. Еще и бесится, что заставляю его ждать. Не ценю его драгоценное время.

Пять лет мы жили «более-менее». Иногда было «более», и я даже была счастлива. Любила его, а вот он меня — не уверена. Потому что после «более» всегда наступало «менее», и это было трудно выносить. Он психовал по любому поводу, орал на меня и говорил всякие гадости, а потом извинялся и дарил подарки. Ну что ж такого, дело житейское. Стерпится — слюбится. А когда я говорила, что хочу семью и ребенка, мой любимый объяснял, что штамп — это пережиток прошлого, а ребенок — обуза и обременение. И что надо сначала заработать на большой дом в пригороде, а уж потом, ближе к сорока…

Я долго внушала себе, что так и надо. Что нужны компромиссы. Что идеальных отношений не бывает. Что есть много плюсов, и если разделить бумажку на два столбика, выписать все плюсы и минусы, посчитать, поделить, перемножить, извлечь квадратный корень… То получится, что мне еще повезло. Хороший ведь парень? Квартиру снимает, курицу запекает с лимоном в попе. Высокий, красивый, подруги завидуют. Но что-то было не так. А последней каплей стала кружка чая. Обычного черного чая с чабрецом, из пакетика. Которую он вылил мне на голову, когда я отказалась ехать с ним на горнолыжный курорт. И когда эта последняя капля затекла мне за шиворот и медленно стекла по спине, я молча встала и пошла собирать свой верный желтый чемодан.

Зря я боялась бессонницы! Несмотря на все посторонние мысли, уснула я как убитая и проспала всю ночь. Проснулась рано утром от странных звуков, доносящихся из санузла. Было это то ли шипение, то ли свист, что-то похожее на унылые бормотания занудного человека. Нечто вроде «идубуду, ибудубу…» Я вспомнила, как Альбина предупреждала, что трубы здесь «шепчут», и подумала, что надо бы купить затычки для ушей. Иначе мой и так хрупкий сон будет под постоянной угрозой.

Впрочем, на часах было восемь утра, и я почувствовала, что вполне выспалась. Встала с постели и поняла, что мне теперь не нужно, как раньше, шлёпать с утра по длинному коридору на кухню. Я только встала — и уже на этой кухне очутилась. Вот она — рукой подать! Весьма удобно. Но тут я осознала, что допустила огромную ошибку. Просто гигантскую! Я забыла у Саши свою турку. Красивую медную турку с двумя лебедями, купленную на центральном базаре Стамбула. Даже не подумала о ней, вот растяпа. Как же я буду жить дальше без кофе? А впрочем, тут же вспомнила я, в доме есть кофейня! Открывается она, конечно, позже, но я потерплю. Пока можно немного поработать.