— Привет! — Рома вскочил, пожал мужчине руку и легонько приобнял Олю. Пара кивнула мне и пошла к стойке делать заказ. Рома пошел за ними, непринужденно о чем-то болтая. Я осталась за столиком и в полном недоумении наблюдала, как Оля при всех обнимает этого ряженого мужика. Мужик держался очень прямо и Олю не трогал, но и явно не возражал. Где Денис, черт возьми⁈ Ромашку, впрочем, ничего не смущало.
— Взять тебе чего-нибудь? — крикнул он мне через зал, и я замотала головой.
Все трое взяли кофе с сэндвичами и вернулись за столик.
— Ребята хотят стены перекрасить, — рассказал Ромашка. — Решили всё сами, своими руками. Какой цвет-то выбрали?
— Я хочу одну стену персиковую, а три глубокие синие, — ответила Оля. — Очень красивое сочетание должно получиться.
— Глубокие стены? Это как? — поинтересовалась я.
— Цвет глубокий синий, то есть насыщенный очень, — нетерпеливо пояснила она.
— Главное — не переругаться в процессе, — авторитетно заявил Ромашка. — А то ремонт для пары — то еще испытание. Не все выдержат. Хуже только ребенок. Хотя ребенок — это очень хорошо, — быстро поправился он.
— Ничего, у нас разделение труда, — сказала Оля и демонстративно положила ладонь на руку нового хахаля. — Я краску куплю на свой вкус, а Котик сам покрасит.
Теперь и этот Котик⁈ Ну и дела!
— Братан, точно справишься? — заботливо уточнил Рома. — А то обращайся, мы с Асей всегда поможем.
И он втихомолку тоже накрыл мою руку своей, но я незамедлительно высвободила конечность.
— Справлюсь, конечно, — чеканным голосом проговорил мужик-в-форме. — Тут нет ничего трудного. Незачем зря деньги платить.
Что-то в его голосе и построении фраз показалось мне странным, но я не поняла, что. Забыв о правилах хорошего тона, я пристально разглядывала его небритое лицо с серыми глазами и правильными, ровными чертами лица, красно-синюю фуражку, блестящие медные пуговицы на гимнастерке. Мужчина, кажется, смутился от моего взгляда и уткнулся в свой американо, в который закинул три пакетика сахара и сосредоточено мешал ложкой.
— Это круто, когда руки из нужного места растут, — разглагольствовал тем временем Ромашка. — Я вот терпеть не могу все эти ремонтные работы, не мое это совсем. Лучше заплачу специально обученному человеку, чем возиться. Скоро вот тоже буду новую квартиру снимать, придется как-то обустраиваться. Жаль, у меня такого парня нет, как у Ольги. Да и девушки тоже нет, чтобы уют навела. Хотя могла бы уже и появиться…
Он многозначительно посмотрел на меня, и я криво улыбнулась. Подкаты у Ромы, конечно, забавные, но порой уж слишком навязчивые.
— Ребят, через пять минут закрываемся! — крикнул бариста. Это был все тот же юный сменщик Бори.
Оля со спутником сразу поднялись. Стаканчики с недопитым кофе они держали в руках.
— Мы пойдем, счастливо, ребят! — сказала Оля, и мы ответили что-то симметричное.
— До свидания, — вежливо откланялся мужчина.
Они ушли, а я ждала, пока Рома допьёт последние глоточки и доест свой сэндвич. Когда он закончил усиленно двигать челюстями, я задала столь сильно занимавший меня вопрос:
— Что это за мужик?
— А вы что, не знакомы? — удивился Ромашка. — Это же Денис.
13. Прощальное письмо
13.05.26 среда.
Мой дорогой Петер!
Это печальное письмо — моё последнее письмо. Вчера ты был так груб со мной, сказал столько жестоких слов! Я надеюсь, что сейчас тебе стыдно за этот злой, несправедливый порыв. Эта поездка в Нюрнберг очень плохо повлияла на тебя. Ты наслушался столько лживых, клеветнических измышлений про нашу бедную нацию и наших отважных генералов. Неужели ты можешь верить им? Неужели не понимаешь, что все не так однозначно, и не бывает только белого и черного цвета?
Ты говорил про миллионы мертвых советских людей и про 27 работников завода, убитых моим бедным Паулем. Пусть так! И я скорблю за всех павших в этой безжалостной войне и молю деву Марию даровать им покой на небесах. Но разве наш многострадальный немецкий народ не заплатил свою жестокую цену? О, эта цена была высока! Ты не жил под бомбежками, ты не знаешь этого ужаса, леденящего душу, когда воют сирены, а старики и дети жмутся по подвалам. А сколько пало наших солдат! Разве они виноваты, что исполняли свой долг? А мой бедный Пауль, разве он не погиб сам в холодной бесприютной Москве, выполняя секретное задание правительства?
Ты смотришь на все только с одной стороны и не думаешь, что есть и другие стороны. Ты называешь меня глупой и неблагодарной, а ведь я всегда ценила твою душу и все, что ты делал для нас с мамочкой. Что ж, ты сделал свой выбор. Надеюсь, что ты горько о нем пожалеешь.
Прощай!
(Спасибо за последнюю посылку с нейлоновыми чулками и отрезом шелка. Пишу это только для того, чтобы ты не мог снова обвинить меня в неблагодарности.)
Я откинулась на спинку кровати. Нет, это просто невыносимо! Ну какая противная, лицемерная баба. Как хорошо, что это последнее письмо. Надеюсь, разведчику Петру Никифоровичу не придет в голову мириться с этой профурсеткой. По-моему, даже самый затейливый секс не стоит того, чтобы терпеть такую дуру. Из-за любопытства и стыдного интереса я не могла оставлять эти письма без перевода, но и переводить их было мукой.
И вдруг меня что-то кольнуло. Что-то очень знакомое было в этом письме. Я судорожно перечитала свой перевод. Господи, ну конечно! Двадцать семь убитых работников завода. Именно о таком числе рассказывала Ирина Петровна. А двадцать восьмой — немецкий шпион, проникший в заводоуправление с какой-то секретной бомбой. Так вот, кто этот фашист, выполнявший «секретное задание». «Бедный Пауль!» Просто поразительное совпадение. Значит, всё это время я переводила письма женщины, чей муж восемьдесят, нет, восемьдесят пять лет назад был вот в этом самом доме, где я сейчас сижу на кровати, переводя её письма? И не просто был, а взорвал неведомую бомбу, убившую всех, кто тут находился…
Меня распирало от этой находки. Ужасно хотелось обсудить её с кем-нибудь, и я решила позвонить Роме. Наша последняя встреча три дня назад закончилась просто ужасно. Когда он заявил, что незнакомый мне мужик в советской форме — это Денис, парень Оли, я буквально накинулась на него с кулаками.
— Зачем ты мне врешь! Зачем вы все надо мной издеваетесь! Это не смешно!!!
Ничего смешного в этом и правда не было. Мальчику, работавшему за стойкой, пришлось помогать Роме утихомиривать меня и выпроваживать в коридор. Кофейня закрывалась, и кроме нас, там, к счастью, никого не было. Рома чуть не силой затащил меня в мою квартиру.
— Отдохни, пожалуйста. Выспись хорошенько. Тебе нужна помощь, и я тебя без помощи не оставлю. Но сначала хороший отдых и какие-нибудь успокоительные. И алкоголь больше не пей.
— Да я и не пила, — слабо отбивалась я, чувствуя себя усталой и раздавленной. — Только вина один бокал в стендап-клубе.
— Вот ничего больше не пей. Я найду врача, и мы к нему вместе сходим, хорошо? Проблема только в том, что завтра я перевожу вещи к другу, а потом буду усиленно искать съемную квартиру. То есть два-три дня у меня совсем не будет времени. Ты сможешь вести себя хорошо в эти дни? Ничего не предпринимать, не делать резких движений. Травки какие-нибудь пить, я не знаю, что обычно помогает. Я возьму у Машули телефон ее психолога, поговори с ней.
— Да не надо психолога, всё нормально будет. Просто я вижу другого человека. Совсем другого! И судя по его странной одежде, галлюцинации тут именно у меня, а не у вас с Ольгой.
Я почувствовала, что сейчас заплачу, и действительно, предательская влага смочила щеки, и я начала по-дурацки хлюпать и шмыгать носом.
— Ну-ну, прекрати, — Рома обнял меня и неловко похлопал по спине. — Я уверен, что это лечится. Надо только найти хорошего врача. Мозг — такой же орган, что и все остальные. И он тоже может заболеть, поломаться. Сейчас медицина развивается, всё лечат. Главное — не делай глупости, вообще ничего не делай, хорошо?
