— Видела объявление о сдаче квартиры. Сразу подумала, что тебе понравится. Ты же у нас художник! В гости пригласишь?
— Нет, — сказала я. Разговор становился тягостным.
— Мне очень жаль, — говорит она, и я выскакиваю на улицу. Еще не хватало выслушивать её лицемерное сочувствие.
Я брела по улице, со стыдом вспоминая свои наивные фантазии у холодильника: о Сашином искреннем раскаянии, обручальном кольце и счастливой совместной любви до гроба. Да скорее рак на горе просвистит арию Тореадора из «Кармен», чем такое чудо случится!
Всё это было неделю назад, и с тех пор я ничего не слышала ни об Александре, ни о Татьяне (я разжаловала их из звания людей, достойных уменьшительного имени). Никаких соцсетей, статусов и сообщений, полный детокс и печать забвения. А все-таки иногда, помимо воли, в голове всплывает его ехидная фраза:
«Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся?»
Дело в том, что деньги и правда кончались. Точнее, не набирались на следующую оплату. У меня слетел заказ на перевод меню для нового немецкого ресторана. Хозяин хотел сделать меню на двух языках, но в последний момент решил сэкономить и получить эту услугу бесплатно от гугл-переводчика. Я стремительно теряла конкурентоспособность на рынке и ничего не могла с этим поделать. Искусственный интеллект уложил меня на обе лопатки.
Еще один платеж от издательства за работу, выполненную еще зимой, всё время откладывался по самым фантастическим причинам. Последняя отговорка — страшная и неведомая болезнь бухгалтера. Только Иван Петрович платил аккуратно и в срок, по числу присланных знаков с пробелами. Но платил мало, а работа была очень трудоёмкой, и денег даже на скромную жизнь не хватало. До следующего платежа за студию оставалось всего девять дней, и я начинала понемногу паниковать.
Вот в таких печальных мыслях я и сидела на своей зеленой табуретке, рисуя на случайно подвернувшейся бумажке какое-то фантастическое животное среди колокольчиков. Очнувшись и обнаружив этот полуавтоматический рисунок, я достала скетчбук, аква-карандаши и уже осознанно стала зарисовывать свою старинную английскую тарелку с синей китайской пагодой и лежащий на ней недоеденный бутерброд с сыром.
И в этот момент постучали… Нет, не в дверь! Постучали в стену. Я не сразу сообразила, что стук раздается со стороны кофейни. И тут раздался бас баристы Бори:
— Ася! Возьми трубку!
Схватила телефон, а там — беззвучный входящий звонок от него же.
— Что случилось?
— У тебя сахар есть?
— Ну да.
— Одолжи, а? С меня кофе бесплатный. У нас поставка задержалась, напутали что-то с накладной.
Я взяла початую пачку сахара, купленного еще в первый день переезда, и отнесла в кофейню. Боря сразу пересыпал часть в сахарницу и придвинул к нетерпеливо ожидающей клиентке. Мы с ужасом наблюдали, как женщина накладывает в свой американо невообразимое количество ложек «сладкой смерти».
— Любите послаще? — иронично спросил Боря.
— Для мозгов полезно, — мрачно ответила женщина и посмотрела с таким видом, будто подозревала в нас полное отсутствие оных.
Боря, чуть смутившись, обернулся ко мне:
— Спасибо, что выручила. Какой тебе кофе сделать в награду?
— Никакого не надо, — качнула я головой и вдруг подняла глаза и горделиво приосанилась. — Я турку у бывшего забрала!
— Минус один клиент, — с притворной грустью проговорил он. — Но ты молодец! Жизнь, значит, в гору идет?
— Говорят, что ни делается, всё к лучшему, — рассуждаю я. — Я в это, правда, ни хрена не верю, но…
— Но если верить, то оно так и есть! — пародоксально заканчивает Боря, и я, чуть подумав, соглашаюсь.
Вернувшись в квартиру, натыкаюсь на свой недоконченный рисунок бутерброда на фоне синей пагоды. Тут я вспоминаю, как Татьяна нежданно «осчастливила» признанием, что мои рисунки «живые», и начинаю листать блокнотик. Открываю скетч, сделанный в мой первый день в этой квартире. Зарисовка моей микро-кухни: стол, табуретка, мойка, мини-холодильник, микроволновка, чайник, навесной шкафчик. Тут меня что-то цепляет, и я начинаю пристальнее вглядываться в рисунок, поднимаю голову на оригинал, опускаю, снова поднимаю. На шкафчике я быстрыми небрежными линиями нарисовала что-то круглое, лежащее плашмя, с выступами сверху и снизу. Что-то, очень напоминающее военную фуражку или другой подобный головной убор. Синее сверху и красное снизу.
Я залезла на табуретку и внимательно осмотрела это место. Но кроме слоя пыли, на кухонном шкафчике ничего не было. И я совершенно не помню, чтобы видела какую-то фуражку в этой квартире, а уж тем более трогала и перекладывала куда-то. Я взяла тряпочку и протерла пыль на шкафу. Слой пыли был равномерный. Если там что-то и лежало, то очень давно. Откуда же она взялась на моём рисунке? Внезапная фантазия или, не дай бог, галлюцинация? Час от часу не легче.
* Guilty pleasure — Стыдное удовольствие (англ.)
6. День труда
01.05.26 пятница.
15 ноября 1945 года.
Сегодня был очень напряженный день. Надо закончить перевод и классификацию документов тайной полиции ( Gestapo) . Наш отдел работал с 9 утра и до 10 вечера, и завтра, по-видимому, придется работать еще дольше. Осталось проработать только апрель и начало мая этого года. Послезавтра я выезжаю в Нюрнберг, чтобы работать переводчиком на судебном процессе над нацистскими преступниками. Это большой и очень важный процесс, который откроет всему миру глаза на злодеяния этих нелюдей.
Эта работа даётся мне нелегко. Я чувствую постоянную усталость, головную боль и резь в глазах. Жена уговаривает поехать к доктору, но это будет возможно только после Нюрнберга. Я понимаю, что не должен, не имею права жалеть себя, зная, какой чудовищной ценой досталась советскому народу эта победа. Сколько людей потеряли жизнь, дом, родных. Если бы я был верующим, как покойная матушка, я бы молился каждый день и благодарил бога, что сохранил свою жизнь, и свою семью. И что моя семья имеет теплую квартиру и кусок хлеба.
И я особенно счастлив и горд, что принадлежу к народу, который освободил мир от фашистской заразы. От мерзости Гитлера, Муссолини и Хирохито. Я уверен, что эта война будет последней. Человечество получило слишком жестокий и наглядный урок, чтобы даже задумываться о новом вторжении в чужие земли.
Мы еще очень многого не знаем об этой войне и не скоро сможем узнать всё. Возможно, что и никогда. Больше половины документов, переводимых нашим и, полагаю, соседними отделами, получают грифы СС, ОВ и ОП. Один из таких документов мне удалось скопировать для М. Это отчеты группы… эксперимент… 1941… Москва… оружие, которое позволяет… немыслимо и опровергает все наши… Возможно, подлог и дезинформация… Однако 28 мертвы…
На этой странице почерк Петра Никифоровича стал настолько неразборчивым и так пестрил сокращениями, что переводила я скорее по наитию, чем по тексту. А вскоре перевод и вовсе стал невозможен. Глаз с огромным трудом выхватывал отдельные сочетания букв и достраивал их до предполагаемых слов или обрывков фраз, однако нечего было и думать, чтобы увязать эти мозаичные кусочки в связный текст.
Я раздраженно захлопнула ноутбук. Ну что за человек! Когда хочет, пишет ровно, четко, почти каллиграфически, а когда доходит до чего-то интересного, начинает специально усложнять и портить жизнь своему будущему переводчику. И опять эта противная «Мэ»! Матрешка–парикмахерша. Для нее он не только находит дефицитные продукты (отнимая их у своей семьи), но и достает какой-то секретный документ.
Я не большой знаток военной истории, но догадываюсь, что такое нарушение правил — большой риск. Грифы СС, ОВ и ОП я не смогла расшифровать, хотя СС — это, наверное, «совершенно секретно», а ОВ — «особо важное» или что-то из той же серии. И он копирует это для любовницы! Сколько же за такое можно получить? Хорошо, что я уже знаю, как кончится жизнь моего подопечного (очень рано, но все-таки своей смертью, а не в тюремных лагерях), а то бы переживала за него еще сильнее.
