С такими мыслями я и приехала неделю назад в нашу (но теперь уже не нашу) квартиру. Саша встретил меня равнодушно, сказал с усмешкой: «Забирай всё, что хочешь — не жалко!» и уселся обратно за комп. Комната была завалена пустыми пивными бутылками и коробками из-под пиццы. Больше всего я боялась, что найду там еще и пачки от презервативов или еще какие-то следы пребывания Тани, но от этих сюрпризов судьба меня уберегла. В общем, пока я ходила по квартире, собирала вещи и еле сдерживалась, чтобы не разреветься от тоски и утраченных надежд, Саша сидел за компом, играл в свою игрушку и делал вид, что всё происходящее ему глубоко безразлично.

В холодильнике я нашла контейнеры с какими-то пирогами, бутербродиками-канапе и кусок свадебного торта. Я поняла, что Саша недавно вел очередную свадьбу (а именно свадьбы и другие праздники, а вовсе не стендап–выступления были его основным заработком) и, как водится, забрал невостребованную еду. Другой еды в холодильнике не было, только заплесневелый кусок сыра, купленный еще мной, в доразрывные времена. Стало быть, запеченная курица с лимоном в попе и другие кулинарные изыски забыты, и бывший теперь питается стыренными пирогами, пивом и пиццей. Пи, пи и пи. Какой-то мышиный писк, а не еда.

Трудно сказать, зачем я вообще полезла в Сашин холодильник, но это зрелище меня очень растрогало. Стало его жаль почему-то. Значит, я ему небезразлична, раз забил и на правильное питание, и на уборку. Переживает.

А я… Не совершаю ли я гигантскую ошибку прямо сейчас? Столько лет обустраивали эту квартиру, обустраивали нашу жизнь, наши отношения. И вот так все разрушить из-за одной ссоры?

Тут я представила, как мы миримся, Саша клянется больше никогда на меня не орать и не выливать чай, просит у меня руку, сердце и трех детей, покупает билеты на южное море вместо северных гор, и мы живем долго и счастливо, в любви и сексуальной гармонии…

В этот момент предмет моих грёз зашёл на кухню, ухмыльнулся и сказал:

— Проголодалась? Скушай канапешечку.

— Да нет, — вздрогнула я и захлопнула холодильник. — Просто смотрю, не забыла ли чего.

— Кушай, кушай, там и с рыбкой есть. Ты же, наверно, хочешь и рыбку съесть, и…

Я не удержалась от смешка.

— Спасибо, что-то не хочется.

— Ну тогда садись, дорогая, поговорим, — и он плюхнулся на стул и похлопал ногой по другому стулу, как бы приглашая меня сесть.

Я села.

— Может, пивка?

Я покачала головой. Он помолчал. Видимо, это стендап-выступление не было подготовлено заранее. Потом он вытянул губы уточкой, будто разминая их перед речью, и сказал:

— Асенька, мы вроде взрослые люди, да?

— Вроде да, — согласилась я.

— И все эти игры нам уже не нужны, согласись?

— Соглашусь, — согласилась я.

— Ну, и тогда долго ты еще дурить собираешься?

— В каком смысле?

— Да вот эти все твои уезды, приезды, переезды… Мелодраматичные сцены со сбором тарелок. Долго это еще будет длиться?

— Недолго, — сказала я. — Я уже всё собрала.

Он поднял глаза к потолку, будто досадуя, что вынужден объяснять высшую математику неразумного младенцу.

— Будем ждать, пока у тебя деньги кончатся? Или все же проявим благоразумие и сейчас решим вопрос?

— Саша, — медленно сказала я, пытаясь собрать в кучку разбегающиеся мысли. — Даже если у меня кончатся все деньги и я буду лежать при смерти, я всё равно к тебе не вернусь.

— Почему? — спросил он, как будто с интересом.

— А вот поэтому! — вскипела я. — Именно потому, что ты так самодовольно уверен, что я никуда не денусь, я скорее руку себе отгрызу, чем оправлю тебе этой рукой сообщение о примирении! Ты меня не уважаешь, считаешь слабой и зависимой от тебя. Может, я такой и была раньше, но теперь нет. Больше не хочу такой быть. И не буду. Если бы ты не пытался решать всё время за меня, а дал мне право самой выбирать, я бы, может, первая предложила помириться. Но ты слишком уверен, что я без тебя никто. А я кто.

— Кто? — с ироничной усмешкой уточнил он.

— Человек, — ответила я, чувствуя, что несу какую-то высокопарную банальность. — И у меня есть гордость.

В его глазах вспыхнул огонёк, и мне показалось, что я впервые за долгое время удивила его.

— Скажи мне, пожалуйста, — проговорил он, картинно закидывая ногу на ногу. — Верно ли я понимаю, что наша встреча была ошибкой и ты, так сказать, отдала мне лучшие годы жизни, страдая и мучаясь в оковах нашего романа?

— Нет, — я вновь не удержалась от улыбки. — Знаешь, Саш, один из немногих плюсов жизни с комиком: ты всегда можешь меня рассмешить, если захочешь. Даже во время ссоры и последнего объяснения. Но хочешь этого редко, увы.

— Ну а зачем мне работать бесплатно? Своё блестящее чувство юмора я берегу для платных выступлений.

— Что ж, тогда и я буду серьёзна. Наша встреча не была ошибкой, и все пять лет я была скорее счастлива, чем нет. Но это не значит, что ты пять лет делал для меня всё, а потом один раз «не то». Этих «не то» было очень много! Под конец их стало намного больше, чем « то».

Он демонически ухмыльнулся.

— Ты подослала шпиона на моё выступление?

— Нет, пришла сама по твоему приглашению. И узнала, что я, оказывается, каждую неделю ухожу «навсегда». Кажется, съезжаю я в первый раз, и прошло уже больше недели, не так ли?

— Что поделать, юмор — искусство преувеличения, — философски заметил он.

— Да уж, это точно. Ты и свою нелюбовь к Тане преувеличил сверх всякой меры. Обругал её как смог, а потом обнимался и под ручку гулял. Как там, кстати, её сломанная кровать? Починили уже?

— О, мадам ревнует! — преувеличенно громко захохотал он. — Говорят, ревность освежает чувства и подстёгивает страсть. Может, проверим это прямо сейчас? Моя кровать еще не сломана…

Слово «моя» немножко кольнуло. Уже «моя», а не «наша». Ну да, а как я еще хотела? И конечно же, он не стал опровергать отношения с Таней. Но и подтверждать не стал. В этом весь Александр. Хочет, чтобы я помучалась неизвестностью. И в то же время рассчитывает на секс? А впрочем, хорошо, когда обидевший тебя человек еще хоть чего-то от тебя хочет. Это даёт приятную возможность сказать «нет» и послать его куда подальше.

— Ладно, мне пора, — встала я. — Рада, что ты здоров, весел и хорошо питаешься. Вещи я все собрала, больше не потревожу.

— Гудбай, — сказал он, даже не поднявшись со стула.

Я вышла в коридор и медленно надела кроссовки и ветровку.

— Дорогая! — крикнул Саша из кухни. — Повесь ключи на гвоздик.

Что? Ох, я совсем забыла! Я ведь должна отдать ему ключи. Вот и всё, вот и итог пяти лет моей жизни. Ключи уныло болтаются на гвоздике. А я иду дальше.

С силой захлопнув обитую дермантином дверь, я побрела пешком вниз по лестнице. В голове почему-то пульсировала эта дурацкая фраза: «повесь ключи на гвоздик», «повесь ключи на гвоздик»…

Проходя по первому этажу, увидела знакомую широкую спину, ожидающую лифта. Спину моей бывшей подруги.

— Привет! — я решила не отказывать себе в удовольствии и крикнула ей приветствие почти в ухо, с удовольствием наблюдая, как она вздрагивает и оборачивает ко мне своё круглое, густо накрашенное лицо.

Таня тупо пялится на меня и молчит, и моя бравада куда-то пропадает. Я тоже молчу и уже жалею, что обратила на себя внимание.

— Как дела? — вдруг произносит она.

— Хорошо, спасибо.

— Чего рисунки свои больше не выкладываешь? Они у тебя прикольные. Как живые.

Неожиданная похвала в самый неожиданный момент.

— Выложу, — говорю я. — А ты что тут делаешь?

— К Саше приехала, — отвечает она таким тоном, будто это самое обычное дело — ездить к бывшему подруги. И не добавляет никаких объяснений.

— Ну пока, — говорю я.

— Как тебе на новой квартире? — вдруг спрашивает она.

— Хорошо, — отвечаю я.

— Проезд номер шестьдесят шесть?

— Откуда ты знаешь? — опешила я. Свой новый адрес я никому не говорила.