— Душ, — подсказала я.

— Ja, переселение душ затянулось на много лет. Но это не надо сдаваться! Зачем бросать эксперимент? Оружие нуждалось в доработанье.

— В доработке, — поправила я.

— Verdammt! — чертыхнулся он на родном языке. — Какой глупый язык! Столько учить и никакой толк!

— У меня с вашим языком такая же проблема, — призналась я. — Всю жизнь учу, а слова путаю. И акцент ужасный. У вас, кстати, отличное русское произношение. Так и не поймешь, что иностранец. Значит, по планам ваших ученых, души должны были переселяться по цепочке? Но почему этот план не сработал?

Пауль прицелился и швырнул пустую банку в стоящее поодаль мусорное ведро.

— Точно в цель! — воскликнул он, снова перейдя на немецкий. Затем повернулся ко мне и ухмыльнулся. — Сначала отдайте письма Марты, фройляйн. А потом задавайте вопросы.

Его немецкий был очень мягкий и мелодичный, без резких лающих звуков, как любят показывать в фильмах про нацистов. Я даже подумала на секунду, что было бы неплохо попрактиковать язык, общаясь с ним. Но быстро отбросила посторонние мысли. Сейчас моя главная цель — узнать, как победить призраков. То есть выведать у опытного разведчика способ, как расправиться с ним самим. Амбициозная цель, ничего не скажешь! Но я должна хотя бы попытаться. Однако как мне сейчас поступить? Отдать письма или требовать новых ответов?

Я решила, что жесткость и шантаж — не мой метод, и на этом поле я его никогда не переиграю. Значит, надо пойти другим путем.

— Да, конечно, Пауль, — ответила я по-немецки, стараясь правильно произносить звуки. Произношение и правда было моей самой слабой стороной. — Я отдам вам письма, пойдемте!

Я пыталась выглядеть беззаботной и даже выдавила улыбку, будто это просто приятельский треп, а не допрос врага. Пауль тоже улыбнулся.

— Фройляйн очень хорошо говорит по-немецки. Вы не можете представить, как мне не хватало такого собеседника все эти долгие месяцы.

Интересно, про какие месяцы он говорит? Последние, которые он провел в теле Дениса, или те давние, когда он был шпионом на вражеской территории? А что насчет восьмидесяти лет, проведенных между этими периодами?

Мы вышли из квартиры двенадцать и отправились на первый этаж. По пути я спросила:

— А что чувствует душа, покидая тело? Вы видели нас? Слышали наши разговоры?

— Душа не может видеть и слышать, для этого нужны глаза и уши. Душа ничего не чувствует и не осознает себя, лишь терпеливо ждет, пока господь или благоприятный случай пришлет ей подходящее тело для вселения.

Он снова перешел на русский. Боялся, видимо, что кто-то нас услышит. Но в подъезде никого не было. Мы зашли в мою квартиру, и я предложила ему стул, а сама уселась на злополучную зеленую табуретку. Мимолетно пролетела мысль, что именно на этой табуретке стоял Виктор, когда… Но я, как обычно, отмахнулась от нее. Если слишком много думать о покойниках, не останется времени, чтобы позаботиться о живых. В частности, о себе.

— Значит, это как кома или потеря сознания? Вы заснули в том мире и проснулись в нашем, спустя восемьдесят лет?

— Верно, — он кивнул и вдруг сделал странный жест рукой, будто достает что-то из заднего кармана своей болотной гимнастерки, хотя никаких задних карманов на ней, разумеется, не было. Однако в его руке чудесным образом оказался мобильный телефон! Я даже рот раскрыла от изумления, но потом сообразила, что гимнастерку вижу только я, а на самом деле это тело Дениса, одетого в обычную одежду Дениса. И в его одежде наверняка имелся задний карман с телефоном.

Пауль посмотрел на время и быстро проверил сообщения. Мобильный телефон он явно освоил лучше Машули. Впрочем, это немудрено, ведь он знал, как и почему очнулся в будущем, а для нее все происходящее, наверное, похоже на затянувшийся кошмарный сон. Как и для несчастной женщины, оказавшейся в теле Виктора. Да и возраст нельзя скидывать со счетов. Старикам и в наше время сложно осваивать новые гаджеты, а перенесенным из прошлого — и подавно.

— Мне надо идти, — сказал немец. — Оля попросила кое-что сделать для нее. С удовольствием встречусь с вами в другой раз и сыграю одну-другую партию в пинг-понг.

Я не знала, правду он говорит или хочет быстрее отделаться от меня, но деваться было некуда. Я открыла ноутбук и нашла папку со сканами записок Петра Никифоровича.

— У меня есть только в электронном виде, — сказала я. — Могу отправить вам на почту, если она у вас есть.

— Есть, — ответил Пауль и продиктовал электронный адрес. По сочетанию букв я поняла, что это адрес Дениса. Ловко же он заграбастал себе не только тело и любимую женщину Дениса, но и вообще всю его жизнь!

Я набрала адрес, приложила нужные файлы, и уже хотела нажать «отправить», но что-то меня остановило.

— Вы уверены, Пауль? — тихо спросила я. — Уверены, что хотите это читать? Ведь письма написаны другому мужчине…

Он помолчал пару секунда, а потом грустно ответил:

— Уверен, фройляйн. Это все, что от нее осталось. Больше у меня ничего нет. Нет даже ее праха, нет могилы, чтобы прийти и побыть с ней. Почувствовать ее незримое присутствие.

— Тогда я задам последний вопрос, — он нахмурился, но я продолжала. — Что вы чувствуете к Оле?

— О, Оля прекрасная женщина, я люблю ее, — просто и буднично ответил он.

— Понятно, — ответила я, хотя ничего не поняла. Но сейчас не время разбираться в тонких хитросплетениях мужской души. Я нажала «отправить».

— Данке Шён, — церемонно поклонился Пауль

— Не бойтесь Пауль, наш разговор останется между нами, — соврала я. — Я рада, что вы попали в наш мир и хочу, чтобы вам здесь было комфортно. Если что-то потребуется, смело обращайтесь ко мне.

— Я ничего не боюсь, — усмехнулся он. — Но благодарю вас, фройляйн. Вы очень добры к бедному Паулю.

20.05.26, среда.

Я сижу на подоконнике, прижав коленки к груди, и любуюсь на бесконечные отростки многоэтажек, на дворы, утыканные машинами, как разноцветной мозаикой, на стайку воробьев, оккупировавшую линию электропередач. Попу греет пушистый плед, а душу — мысли о том, что жизнь, в сущности, совсем не плохая штука. По крайней мере, все альтернативные варианты намного хуже.

Рядом суетится Ромашка: мутит мне какой-то супер-коктейль по авторскому рецепту. Напиток и правда получается мутноватый, но Рома советует пить его с закрытыми глазами, и с охотно следую совету. По телу разливается блаженное тепло, и я думаю о том, что иногда жизнь становится намного ярче, если закрыть глаза.

— Ну как тебе мое холостяцкое дупло? — интересуется Рома.

— Дупло? — переспрашиваю я.

— Ну, берлога — это же на земле, а я вот забрался на шестнадцатый этаж.

— Как птичка, — улыбаюсь я. — Очень уютное дупло.

— Надеюсь, что хоть не дятел, — хмыкает он, насыпает в тарелку крекеры и ставит на подоконник, прямо под моими коленками. — Вот, закусон.

Пару минут мы молча хрумкаем крекеры и потягиваем холодную горячительную жидкость из наших бокалов. Конечно, я соврала или, выражаясь более литературно, — слукавила. Ничего особенно уютного в дешманской типовой однушке, снятой Ромашкой на скорую руку, не было. Облезлая кухня, отколупанные уголки шкафов, газовая плита с ржавыми разводами, дощатый пол, молчаливо переживший многих, топтавших его, веселенькие цветастые обои по моде развитого социализма, местами заблюренные временем…

Этот портал в прошлое имел лишь одно существенное достоинство. Здесь было безопасно. В отличие от зловредного Вязаного дома, находиться в котором мне хотелось все меньше в последние дни. Уютный, красивый и дружелюбный доходный дом всё настойчивей исторгал меня из себя, но я пока оттягивала неизбежный момент сепарации.

— Тебе надо съехать, — Опять завел свою волынку Рома. Я уже рассказала ему о разговоре с немецким шпионом и надеялась, что мы вместе придумаем стратегию по спасению заблудших душ, изгнанных из своих законных тел, оккупированных душами-бомжами без документов и регистрации. Но Рома не хотел придумывать стратегию, пока я подвергаю себя опасностям в этом хоррор-теремке. Я же была уверена, что опасности нет, ведь я как никогда бодра, энергична и не подвержена никаким симптомам депрессии.