Хотя переживать надо за себя. Это же мне, а не Петру Никифоровичу платить через восемь дней за квартиру! Но чем? Я уже перешла на тотальную экономию, завтракала сегодня чаем и жареным хлебом с тоненьким ломтиком сыра. Хорошо, что Саша об этом не знает, а то представляю его злорадство! Но я все равно скорее переберусь в какой-нибудь чулан, чем вернусь к нему. Потому что если я вернусь к нему из-за денег, он так и не будет меня уважать. А если он не будет меня уважать, мы не сможем жить счастливо. Замкнутый круг, который я должна любыми силами разомкнуть.

Тут в дверь постучали.

— Привет! С Днем Труда! — обрадовала меня Альбина. — Я счетчики пришла сфотографировать. Можно?

— Так у меня же с девятого договор?

Я жутко перепугалась, даже голос немного задрожал. Неужели я что-то перепутала, и платить надо сегодня?

— Я помню, все нормально. Просто я первого числа у всех квартир снимаю показания и отправляю в управляющую компанию. Ну и считаю, сколько кому платить.

Она прошла в санузел и ловким движением отодвинула огромный сантехнический люк.

— А чего ты сушилкой не пользуешься? Может, помочь тебе ее достать?

Сушилка на пару с гладильной доской торчала за люком, зажатая между стеной и канализационными трубами.

— Да у меня мало вещей, я их так сушу, где придется — отмахнулась я. Достать эту сушилку у меня не хватало сноровки, да и боялась что-нибудь там повредить в коммуникациях.

— Не надо где придется, — сказала Альбина, — Есть специально предназначенное приспособление, изобретение китайской промышленности.

— Думаешь, сушилку для белья изобрели в Китае?

— Мне есть о чем подумать, помимо этого чрезвычайно важного вопроса, — проговорила Альбина и, кряхтя и царапая стену за люком, отчего мне на пол посыпалась цветная стружка, достала-таки и сушилку, и гладильную доску с примотанным скотчем утюгом.

— Спасибо, — сказала я.

— Ты их больше туда не засовывай, — посоветовала она. — И то потом хрен вытащишь. Это Виктор их засунул. Уж не знаю, чем они ему так мешали.

— Ну, тут правда очень мало места. Я когда на унитазе сижу, ноги только под углом помещаются. И то в стиралку утыкаются.

— В тесноте, да не в обиде! — отрезала рыжая риэлторша.

— Это верно, — поспешно согласилась я. — Альбин, а давай чаю попьем?

— Давай, только быстро. У меня, кстати, есть два тырделка.

— Чего?

— Тырделки, это такие чешские трубочки с пеной.

— А, трдельники! Знаю, были как-то в Праге с Са… В общем, ела их.

Поставила чайник, Альбина принесла угощение, я достала свой запас на черный день — две рафаэлки.

— Альбин, а чем ты занимаешься, когда в нашем доме нет свободных квартир? — спросила я. Мысль о необходимости какой-нибудь постоянной работы все больше завладевала моим сознанием, хотя последнее пока еще отчаянно сопротивлялось этой перспективе.

— В других домах квартиры сдаю. Или продаю. Я же риэлтор. Хотя мне и с нашим домом хлопот хватает. Вот сейчас семья со второго этажа съезжает, а в их квартиру Максим с семьей переезжает. Внук нашей Ирины Петровны.

— А как они втроем поместятся в такой крошечной комнатенке?

— Так на втором этаже квартиры в два раза больше. Каждая — как две наши.

— То есть не пятнадцать квадратных метров, а целых тридцать? Вот это хоромы!

— Ну да, — засмеялась Альбина, — настоящие хоромы по местным меркам. — Там кухня–гостиная есть и отдельная спальня.

— А почему Максим у родителей не живет? Вроде я слышала, у них еще одно здание есть, при чем в центре города.

— А у них с Ириной Петровной взаимовыгодное сотрудничество. Они ей будут по-хозяйству помогать, а она — с Масиком сидеть. А вообще я в их семейные дела не лезу. В каждой избушке свои погремушки. А ты чем занимаешься?

Мне показалось или она как-то слишком поспешно перевела тему?

— Я переводчик с немецкого. Но в последнее время работы мало, придется другое занятие искать. А то выгоните за неуплату, — я криво усмехнулась.

— Понятно, — сказала Альбина, отхлёбывая чай. — А это что?

Она заметила скетчбук и без разрешения начала листать.

— Так, зарисовки на досуге, — ответила я. Я не очень любила обсуждать свое немудреное творчество.

— А ты круто рисуешь, — похвалила она. — А большие картины не пробовала?

— Пробовала. Маслом на холсте. Но это такое… Усилий много, а денег не очень.

— Так тебе что, не нравится рисовать? — удивилась она.

— Почему? Очень нравится. Я каждый день что-нибудь рисую, это уже как привычка.

— Как можно забрасывать то, что тебе нравится и получается круто? Ты чего, Ась?

— Ну так, — смутилась я. — Жить-то на что-то надо.

— Жить надо ради чего-то, а не на что-то. Мы, слава богу, не в четырнадцатом веке.

— А при чем тут четырнадцатый век?

— Там чума была. Ты не знала, что ли?

Я фатально не поспевала за её логическими построениями.

— Ладно, мне пора, — Альбина решительно встала, потянулась и потрясла своей рыжей гривой. — Спасибо за чаёчек. Надо еще кучу счетчиков перефотографировать и постирать диван.

— Что? Это как?

— Ну чехол от дивана постирать. Тебе повезло, у тебя дивана нет, а мне мучайся.

— Да я вообще в этом смысле везучая, — пожала я плечами. — Чего у меня только нет! Почти что ничего. Ладно, удачи, заходи еще!

Альбина ушла, а я решила приготовить обед. Время близилось к трем, а у меня еще маковой росинки во рту не было. Только жареный хлеб и тырделка с рафаэлкой. На обед у меня были макароны по-флотски. Простое сытное блюдо, навевающее мысли о солёных брызгах и карканье чаек. Готовить приходилось в маленьком ковшике и на микроскопической сковородке. Посуда для лилипутов, как я это называла, хотя честнее было бы сказать: для одиноких людей. Ладно, Ася, хватит ныть.

Фарш уютно шкворчал, окрашиваясь из кровавого в тёмный жареный цвет, а я ругала себя всякими нехорошими словами за то, что забыла купить специй и томатной пасты. Ну какое мясо без специй? Пресная гадость! По крайней мере, живя с Сашей, я привыкла засыпать любое блюдо слоями всевозможных пряностей и приправ. Дожарив фарш, я достала макароны, разломала на три части, чтобы они поместились в лилипутский ковшик, и собралась уже залить водой, как вдруг… В дверь опять постучали!

Вот это дом, думала я, отпирая дверь. Ни часа без сюрпризов.

На пороге стоял Котик с букетом цветов. Нет, это не Морфей очеловечился, чтобы совершить столь галантный жест. Это был широкоплечий парень Заи — коротко стриженной блондинки, с которой я познакомилась на крыше, но, как со мной часто случается, напрочь забыла их имена. Котик был в узкой майке, и я невольно залюбовалась его мускулами, надутыми так плотно, будто он вот-вот лопнет как шарик. На правом бицепсе виднелась татуировка: глаз, обрамленный какими-то розочками, и непонятная надпись.

— Привет, — сказал он. — А ты случайно как бы не Ася?

— Случайно так вышло, что я именно она, — призналась я.

— Я так и думал! — обрадовался он. — Я тут всех девушек которых знаю, по исключению тебя, и они никто не Аси. Только твоя вот эта соседка, но она вроде бы Альбина.

Говорил он очень путано, меняя падежи и смешивая все подряд речевые конструкции, но я его понимала.

— Вы очень хорошо подкованы в этом вопросе, — похвалила я.

— Тебе там некоторые цветы принесли, — он протянул букет. — Точнее если говоря, принесли мне, но это походу для тебя.

Я взяла букет и внимательно осмотрела. Он состоял из белых роз и каких-то зеленых травинок. Но непонятно, как Котик по виду букета определил, что это для меня?

— А может, это для твоей девушки? — спросила я и сразу осеклась. Было довольно опрометчиво намекать такому атлету на неверность подруги.

— Не, у Оли таких нет, которые цветов шлют. А то я бы этих таких быстро поломал. Не цветы, соответственно, а таких, которые шлют.

Несмотря на его явные проблемы с местоимениями и другими частями речи, внушительный вид качка и глубокий хрипловатый бас делали любую, даже самую косноязычную фразу совершенно ясной и доходчивой. Я кивнула, совершенно не сомневаясь в его словах. Поломал бы, это ясно. И всё-таки, с чего он взял, что цветы для меня?