Я перегнулась через люк и протянула руки к коту, но пространство за стенкой было слишком большим, и я не могла его достать. Прикинула, нельзя ли мне залезть туда целиком, но поняла, что не смогу. Трубы мешают. Стала звать Морфея на все лады, даже цокала и чмокала, будто он какая-нибудь белка, но всё без толку. Тогда я решила использовать приманку — еду! Остатки макарон с мясным фаршем, конечно, не выглядели, как мечта хищника, но все же были достаточно съедобны.

Я принесла сковородку с едой, перегнулась через люк и протянула ее коту. Морфей недоверчиво муркнул и подошел поближе. Я чуть отвела руку — он приблизился. В темноте я сначала видела только его оранжевые глаза, но вскоре заметила, что он что-то держит во зубах.

«Мышь!», до ужаса перепугалась я. Только этого не хватало. Надеюсь, она хотя бы дохлая. Но нет, это была не мышь. Что-то плоское и длинное. Кот подошел достаточно близко, я резко прижала его ладонью к сковородке и рванула на себя. Морфей отчаянно заорал, зашипел и впился когтями в мою руку. Я заорала с ним в унисон.

И всё же через пару секунд хищник, усыпанный макаронами и фаршем, извергающий кошачьи проклятия, был скинут на плиточный пол ванной. Я с облегчением захлопнула коварный люк. Морфей еще пару раз возмущенно мявкнул и принялся вылизывать себя, заодно поедая злополучную приманку, застрявшую в шерсти и рассыпавшуюся вокруг. В зубах у него уже ничего не было. Я внимательно огляделась по сторонам, а потом кинула взгляд на сковородку, которую всё еще сжимала в руках. На её масляном дне, среди ошметков еды лежала зеленая тетрадка.

Я отнесла сковороду на кухню, протерла маслянистую обложку губкой, открыла тетрадь наугад и пробежалась глазами по кривым строчками с острыми, прижатыми друг к другу буквами:

Это был обычный ежедневник с короткими, деловитыми записями. Но зачем автор забросил тетрадь за люк? Или случайно уронил? Это вряд ли.

Я с любопытством листала страницы, ведь ежедневник, скорее всего, принадлежал моему предшественнику, Виктору, который повесился на крюке от люстры. Записи эту версию вроде подтверждали. Из них следовало, что автор мужчина, работает где-то в айти сфере айти (но, скорее всего, удаленно) и живет вполне обычную жизнь. Ходит на тренировки, беспокоится о своем весе, следит за здоровьем и за денежными тратами и периодически упоминает какую-то Машу. Интересно, какую из двух? Или вообще третью?

Я отмыла сковородку и протерла пол в ванной. Кота мыть не пришлось, он чудесным образом сам стал чистеньким, гладеньким и благоухающим, будто не сидел несколько часов в пыльной и грязной яме. Заварила чаю, достала печеньку из запасов и продолжила листать ежедневник самоубийцы. Примерно с конца февраля тон записей изменился. Все меньше планов и дел, всё больше непонятных рисунков и мрачных пассажей вроде:

Поначалу тоскливые записи вклинивались в список дел, где-то между вызовом электрика и онлайн-совещанием, но стали перечеркивать всю страницу по диагонали и заменять все остальные дела.

Ну что ж, логично. Депрессия началась у человека. Потому и повесился. Бывает. Грустно, конечно, что никто не смог помочь. Вроде соседи такие дружные, а боль человека не заметили. Вот так живешь среди людей, а по факту ты всегда один. И даже, может быть, лучше быть одному, когда вокруг никого нет. И намного хуже, когда вокруг толпа людей, а ты всё-таки один.

С такими печальными мыслями я листала зеленую тетрадку и вдруг остановилась. Что-то было не то. Я вгляделась в исписанные страницы. Почерк изменился. Из острого и убористого стал круглым и размашистым. Я вчиталась в малоразборчивые слова:

Где я?

Почему я не могу выйти?

Где МОЗ?

Кто я?

Последняя запись была датирована вторым апреля. За неделю до моего вселения в этот дом. Виктор был еще жив. А потом перестал быть жив. Но что значат эти вопросы? Особенно последий. Уж не сошел ли бедняга с ума. Альбина рассказывала, что он подолгу стоял на пороге дома и смотрел на улицу, но никогда не выходил. «Почему я не могу выйти?» Действительно, почему?

Из ванны вышел Морфей, подошел и неуклюже вскарабкался мне на колени, слегка оцарапав мою ногу. Я ойкнула и сразу вспомнила, что эту шкодливую тушу ищет весь дом. Ирина Петровна уже извелась, наверное! Ну ничего, сейчас я её обрадую. Кот замурчал и выгнул спину, требуя ласки и поглаживаний. Я против воли зависла на несколько минут, наглаживая его теплое и мягкое тельце. Но потом всё же заставила себя очнуться, закинула животное на плечо и вышла из квартиры. Я помнила, что Ирина Петровна живет прямо надо мной, так что найти ее не составило труда.

— Морфеюшка! Мальчик мой маленький! Асенька! Нашла паразита! — запричитала Ирина Петровна, увидев меня и пушистого любимца, который сразу же спрыгнул с моего плеча и деловито потопал на кухню, к своим мискам с едой.

— В ванную ко мне забежал, — объяснила я. — За люком спрятался.

— Ай, паразит! — покачала головой домохозяйка. — Поймали тебя, да, шаромыжника? Убежать хотел от бабушки? Разве плохо тебе у бабушки живется, а, бандит?

Я вновь отметила про себя, что на звание «бабушки» Ирина Петровна не тянет, слишком моложава и подтянута, хотя по факту она уже прабабушка. Эх, мне бы так! Хотя мне еще пока тридцать один год, и выгляжу я достаточно молодо, но чтобы стать такой моложавой прабабушкой, надо для начала родить хотя бы одного ребенка, а затем чтобы этот ребенок родил другого ребенка, а другой — третьего… А у меня затык уже на первом этапе. Ребенка нет и не предвидится.

— Асюшка, пошли чай пить? — позвала Ирина Петровна. — У меня тортик есть, Стасик с Ларкой с Зальцбурга привезли. Правда, называется как-то похабно, то ли «нахер», то ли «похер», но вкусный, собака!

— «Захер», — догадалась я. — Это австрийский шоколадный торт, очень известный. А назвали в честь кондитера.

— Бедный кондитер! Это ж надо, такое имечко родные родители дали. Ну, садись. Тебе лимончику в чай положить?

Пока она суетилась, я разглядывала комнату. Это была сравнительно просторная кухня-гостиная (больше, чем вся моя квартирка) с двумя дверьми, ведущими в разные стороны. Судя по планировке, эта кухня-гостиная располагалась над моей квартирой, одна из дверей вела в помещение, расположенное над квартирой Альбины, а другая — в комнату, находящуюся над кофейней. Ну надо же, целых три комнаты! Обстановка была довольно простая: белые стены, белая мебель, только на полу лежал яркий, хоть и местами потертый ковер с каким-то традиционным орнаментом.

— Это старинный персидский ковер, — пояснила Ирина Петровна, поймав мой взгляд. — Мне его свекровь подарила, лет этак тридцать назад. Его еще прабабка ее ткала, в позапрошлом веке. У меня ведь муж оттуда был. Перс. Ну, иранец по-нынешнему.

— Ничего себе! — удивилась я. — Так Стас, получается, наполовину иранец?

— Полуперс, полумосквич. Ядреная смесь!

— А я сразу заметила, что у него лицо необычное. Нездешнее как будто, — сказала я, хотя ничего такого вообще-то не заметила. Обычный «ботаник» — худой, кучерявый, черноволосый, в очках. Но теперь мне казалось, что нет, не обычный. Что-то есть!

— В папу красивый, в маму умный, — засмеялась Ирина Петровна. — Ты тортика-то еще бери, вкусный тортик. А то вона как исхудала. Я Стасу ведь говорила, делай в квартирах кухню больше! Где людям готовить? Нет же, всё место своими лежедромами занял!