— При формировании первого полка вам будет дозволено взять с собой наиболее подготовленных офицеров и нижних чинов. Они послужат фундаментом новой части. Прошу вас учесть все ошибки и недочёты, которые были при формировании егерского батальона. Вооружение и снаряжение — нового образца. И прошу вас продумать варианты размещения и сохранения секретности вашей части.

— А это свершившийся факт или только идея, Пётр Алексеевич?

— Можете не сомневаться, Генрих: я продавлю эту идею. Мне обещана поддержка генерал-фельдмаршала Паскевича. Более того, он хочет лично курировать это начинание.

По тому, как загорелся фон Мангер, я понял, что мне удалось найти прекрасно подготовленного командира для новой части.

— Сами понимаете, Генрих: командир дивизии или бригады — это генеральский чин, — подкинул я маленького леща Мангеру.

Карета мерно покачивалась на ухабах. За окном тянулись осенние поля, покрытые пожухлой травой. Я откинулся на сиденье и закрыл глаза — но мысли не отпускали.

— В Петербурге меня ждёт не просто возвращение, а схватка. Граф Орлов, новый шеф жандармов и начальник Третьего отделения, наверняка подготовился к моему приезду. Без сомнений, он будет стараться подчинить всё и всех — что, должно быть, уже делает. А я должен сохранить то, что удалось создать, и не дать ему разрушить ГРУ и аналитический центр.

Но главное сейчас — не он. Главное — графиня Орлова. Что ему известно о масонской деятельности жены? Или она действует самостоятельно? Бенкендорф что-то знал, но не успел сказать. Теперь все нити — в руках Орлова. Хорошо, если он не в курсе. Но если в курсе и если он связан с теми же кругами…

Мысли кружились в голове, не переставая. Но в данный момент это была бесполезная попытка найти ответы, не имея всей информации.

Я открыл глаза, посмотрел на проплывающие мимо унылые осенние пейзажи.

— Война будет не на жизнь, а на смерть. И я должен быть готов к любому повороту. Потому что на карту поставлено слишком многое: не только моя карьера, но и судьбы тех людей, которые доверились мне. У меня есть верные люди. Есть информация, которую я до сих пор не раскрыл. Вопрос только в том, когда наносить удар. И достаточно ли у меня сил, чтобы выдержать ответный.

Я вздохнул и заворочался на своём месте.

— Пётр Алексеевич, вы не спите? — раздался голос Лермонтова с переднего сиденья.

— Нет, Михаил Юрьевич. Думаю.

— О чём, если не секрет?

— О том, как не проиграть, даже не начав бой, — усмехнулся я. — Но это, надеюсь, не наш случай.

— Не переживайте, — уверенно сказал Лермонтов. — С нами Бог. А они, кто?

Я хотел ответить, но промолчал.

«Бог, возможно, и с нами. Но и у противника есть свои козыри».

Начался дождь. Крупные капли застучали по крыше кареты. Тонкие водяные дорожки побежали по стёклам окон.

Я отказался от предложения светлейшего князя Паскевича войти в Петербург вместе с ним и гвардейским корпусом.

— Петр Алексеевич, думаю не стоит упускать такой прекрасный шанс предстать перед государем. Вы лишаете себя многого.

— Иван Федорович, я предстану перед государем вместе с вами после всех торжественных мероприятий. Торжественные приёмы пусты и утомительны.

— Что ж, возможно вы правы. Не буду настаивать.

Гвардия с триумфом возвратилась в Петербург. Ещё с утра улицы, ведущие к Зимнему дворцу, были заполнены народом. Петербуржцы приветствовали победителей — махали платками, бросали цветы под ноги коням, кричали «ура!». Женщины плакали, узнавая в похудевших, загорелых лицах своих мужей и братьев. Дети забирались на плечи отцам, чтобы лучше разглядеть колонны войск, чеканивших шаг по брусчатке.

Торжественное построение на Дворцовой площади — блеск мундиров, сверкание наград, восторг толпы. Император, стоя на ступенях Зимнего дворца, лично принял рапорт.

Генерал-фельдмаршал Паскевич, осадив коня перед государем, соскочил с седла и чётким, хотя и чуть скованным после долгой дороги шагом приблизился к императору.

— Ваше императорское величество, войска выполнили свой долг. Мятеж подавлен, порядок восстановлен.

Николай Павлович, не скрывая улыбки, сделал шаг вперёд и обнял фельдмаршала.

— Спасибо, Иван Фёдорович. Без вас мы бы не справились.

— Служу трону и Отечеству, ваше величество, — глухо ответил Паскевич, и в его голосе послышалось непривычное волнение.

Император отстранился, крепко пожал руку старому воину и, повернувшись к войскам, снял фуражку и перекрестился. Толпа замерла, а затем грянуло такое «ура», что, казалось, стёкла в окнах дворца задрожали.

Вечером последовал торжественный приём во дворце для офицеров, принимавших участие в походе. Впрочем, немало было и тех, кто в походе не был, — их собралось даже больше. Император наградил Паскевича орденом Святого Георгия первой степени, а также отметил некоторых офицеров различными орденами. После официальной части — ужин и развлечения. Великие князья ходили героями прошедшего похода: Павел получил Георгия четвёртой степени, а Михаил — Георгиевское оружие с надписью «За храбрость». На армию пролился звёздный дождь.

Граф Николай Орлов, награждённый Анной четвёртой степени и Станиславом третьей степени с мечами, стоял у колонны с печальным лицом. Сбылась его мечта: он стал настоящим боевым офицером, участвовал в жестоком бою, был ранен — о том говорил шрам на щеке. Николаю было грустно. После того боя, где он пережил страх и ужас смерти, прошедшей так близко, он стал смотреть на многое иначе. Юношеская романтика военной службы растаяла без следа, оставив лишь горькое послевкусие. Война — это грязь, кровь, страх. И ему не особенно хотелось вновь испытать подобное.

Радость возвращения из похода, встреча с любящими и ждущими тебя родными и близкими — с этим нельзя сравнить ничто на свете.

Карета остановилась у графского особняка. Ещё не успели откинуть подножку, как дверь распахнулась, и на пороге показалась Катя — бледная, со слезами на глазах.

— Петя! — она сбежала по ступеням и бросилась мне на шею, не стесняясь слёз, не стесняясь дворни, выглядывающей из окон.

— Тише, тише, любимая, — прошептал я, прижимая её к груди, чувствуя, как дрожат её плечи. — Жив я. Цел. Вернулся.

— Господи, как же я ждала… как же я боялась… — Она подняла лицо, мокрое от слёз, и я увидел в её глазах такую бездну любви и облегчения, что у меня самого перехватило дыхание.

— Всё позади, Катюша. Всё хорошо.

Из дома, обгоняя друг друга, выбежали дети. Старший, уже совсем взрослый, пытался держаться с достоинством, но губы предательски дрожали. Младшие повисли на мне, облепив со всех сторон, словно горошины. Самая младшая, сидя на руках у воспитательницы, с любопытством смотрела на необычную суету. Ада, встретив меня в прихожей, приветствовала глубоким поклоном, блестя своими огромными глазами.

— Папа, а ты нам привёз что-нибудь? — звонко спросила Шура, и я рассмеялся — впервые за долгие месяцы.

— Привёз, привёз, егоза. Всё расскажу, всё покажу.

За спинами детей я увидел графа Васильева. Старик стоял в дверях, опираясь на трость, и вытирал слёзы, не стыдясь их. Я бережно отстранил жену, обнял детей и подошёл к нему.

— Здравствуйте, Дмитрий Борисович, — сказал я.

— Здравствуй, сын, — ответил он, и голос его дрогнул. Он протянул руку, но я сам обнял его — осторожно, боясь сделать больно.

— Вернулся, — сказал я.

— Вернулся, — повторил он. — Слава Богу. Слава Богу.

Мы вошли в дом. Катя, не отпуская моей руки, велела подавать ужин. Дети бегали вокруг, хватали за руки, за черкеску, перебивая друг друга и наперебой рассказывая, что случилось без меня.

А я смотрел на них, на счастливое лицо Катерины, на притихшего старого графа и думал: вот оно, счастье. Не в чинах, не в наградах. А в этой суете, в этом тепле, в этих голосах.

— Ну, — сказал я, усаживаясь во главе стола, — рассказывайте. Я слушаю.