Гурьянов поспешно кивнул и принялся писать. Я отошёл в сторону, давая ему время.

— Что ж господа, надеюсь все разногласия решены?

Получив в ответ согласные кивки я вышел из кабинета.

Я заехал к генерал-губернатору графу Закревскому. Адъютант, увидев меня, быстро шмыгнул в кабинет и распахнул передо мной двери.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — поздоровался я.

— Здравствуйте, князь! — Закревский поднялся из-за стола и радушно улыбнулся. — Я наслышан о ваших успехах. Признаться, приятно удивлён столь быстрым и деятельным раскрытием преступления. Благодарю вас за ваше участие. Без вас мы бы долго топтались на месте и, скорее всего, не смогли бы столь оперативно решить дело. Если вы не против, приглашаю вас на ужин.

— Благодарю, ваше сиятельство, — вежливо ответил я. — Но дела не ждут. Я вынужден отказаться от вашего приглашения. Сразу после встречи с вами убываю в Петербург.

— Очень жаль, князь, — искренне сказал Закревский. — Надеюсь, вы не доложите его величеству о наших неурядицах? Даю слово, мы решим все проблемы в отношениях.

Я выдержал паузу, глядя на графа.

— Примите дружеский совет, ваше сиятельство. Вам, как высшему должностному лицу в Москве, не достойно опускаться до мелких склок и удовлетворения личных амбиций. Интересы Российской империи — превыше всего. — Я коротко поклонился. — Честь имею! — развернулся и вышел из кабинета, оставив графа в задумчивости.

Закревский медленно опустился в кресло, глядя на закрывшуюся дверь.

— Достойный человек, — тихо сказал он сам себе. — Но какой опасный…

Он никогда прежде не встречался с князем лично. Слышал о нём, разумеется, — слухи, шепотки, обрывки донесений. Но теперь он ясно осознал: в высших эшелонах власти появилась новая фигура. Серая, непонятная и непредсказуемая. Граф видел в ней не просто чиновника или генерала, а человека, способного в одиночку менять правила игры. И это пугало больше, чем любая явная угроза.

Закревский понимал: этот князь не из тех, кто прощает ошибки. Он не размахивает саблей и не повышает голос, но каждое его слово — как метка, которую не стереть. За этим визитом стоял не просто отказ от ужина, а чёткий сигнал: Москва должна быть в порядке. Иначе ответят все — независимо от чинов и званий.

Граф подошёл к окну, глядя на вечерний город. Фонари тускло освещали улицы, и в этом привычном пейзаже ему вдруг почудилось нечто тревожное.

— Пора менять подходы, — пробормотал он. — Иначе он примется за меня. Наверняка уже присмотрелся ко всему и сделал для себя выводы. А недочётов и откровенно провальных мест в Москве хватает.

Закревский вернулся к столу, взял перо и принялся писать распоряжения. Он твёрдо решил навести порядок в городе — и не только ради собственного спокойствия, но и ради того, чтобы в следующий раз, когда князь Иванов-Васильев появится в Москве, ему не пришлось краснеть за её состояние.

Он писал быстро, чётко, почти не задумываясь. В голове уже выстраивался план: кадровые перестановки, проверки, усиление контроля. Всё должно быть сделано так, чтобы князь не нашёл к чему придраться. И чтобы сам граф Закревский не оказался в числе тех, кого этот человек с холодными глазами однажды вычеркнет из числа действующих игроков. В том, что князь сможет это сделать граф не сомневался.

Я, совершенно не ведая о рассуждениях генерал-губернатора, ехал в своё имение. Дорога была укатанной, лошади бежали бодро, и настроение, несмотря на усталость, было приподнятым.

— Савва, — приказал я, — выделишь каждому по две тысячи билетами, по сто золотом, триста серебром. Остальное — в мою кассу.

— Слушаюсь, командир! — весело ответил Савва. — Давно так не работали, а то совсем скучно стало.

— Тебе что, острых ощущений не хватает? — усмехнулся я. — Кстати, поздравляю: тебе присвоен чин есаула, Паше и тебе, Эркен — сотника. Помимо этого вы награждены Станиславом третьей степени с мечами. Аслан получает второй Георгиевский крест.

— Это за что же такие милости? — удивился Эркен.

— За спасение любимого командира, то бишь меня. Уяснили?

— Так точно, ваше сиятельство! — гаркнули они все вместе.

Паша с Асланом, сидевшие на козлах, обернулись.

— А тебя что же не отметили, командир? — спросил Эркен.

— А меня за что награждать? Жив остался — лучшая награда, — усмехнулся я.

— И то верно, — согласился Савва.

— Савва, а ты чего не женишься? — спросил я. — Нашёл бы вдовушку при деньгах и зажил бы счастливо.

— А на кой-оно мне, командир? — засмеялся Савва. — Мне и так хорошо. А хомут на шею вешать… Не… Не хочу. Погожу малость. — Он хитро прищурился. — Али есть у тебя на примете вдова молодая и красивая, командир?

— Нет уж, уволь, — рассмеялся я. — Сводником мне ещё не хватало подрабатывать.

Все дружно засмеялись. Карета катилась по дороге, оставляя позади Москву со всеми её тревогами и заботами.

В поместье удалось побыть всего два дня, как пришла новая депеша. Мне надлежало прибыть на аудиенцию к его императорскому высочеству, цесаревичу Александру. Я вздохнул и отложил бумаги.

Зимний дворец. Кабинет императора.

Поздний ноябрьский вечер выдался холодным и сырым. За окнами Зимнего дворца нескончаемым нудным плачем лил дождь — тот особый, петербургский дождь, который вызывает раздражение и досаду своей мерностью и нескончаемостью. Сырость проникала сквозь двойные рамы, оседала на мраморных подоконниках, и даже ярко пылающий камин не мог развеять эту промозглую тоску — огонь казался беспомощным фонариком в кромешной тьме.

Император Николай сидел за массивным столом откинувшись на спинку кресла с закрытыми глазами. Он выглядел уставшим — не той привычной усталостью после долгого дня, а глубокой, въевшейся под кожу усталостью человека, который несёт на себе тяжесть невыносимого выбора. Лицо его осунулось, под глазами залегли тени, а виски за последние месяцы заметно поседели. Он казался старше своих лет — словно одно только чтение доклада князя Иванова- Васильева отняло у него десятилетие жизни.

— Александр, — глухо произнёс император, не открывая глаз, — ты ознакомился с докладом князя и выводами аналитического центра?

В камине громко щёлкнуло полено, выбросив сноп искр. Наследник, стоящий у самого огня, не обернулся. Он смотрел на танец пламени, но видел не его — перед его глазами всё ещё стояли сухие, безжалостные цифры доклада: агентурные донесения неизвестных агентов, сухие выкладки и аналитические разборы и бесчувственные выводы аналитиков.

— Да, ваше величество, — ответил Александр негромко. Голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от понимания того, что сейчас начнётся самое трудное.

Николай медленно открыл глаза и повернул голову к сыну. Взгляд его был тяжёлым, испытующим — он смотрел на Александра не как император на наследника, а как отец, ищущий в сыне опору, но боящийся услышать правду.

— Твоё мнение, сын, — произнёс Николай, и в этом коротком обращении — «сын» вместо имени — было всё: и усталость, и отчаяние, и надежда на то, что Александр скажет что-то, что развеет этот кошмар. Он давал понять, что хочет откровенного разговора. Самого откровенного в их жизни.

Александр на мгновение задержал дыхание. Затем оторвал взгляд от камина и медленно повернулся к отцу. Свет огня падал на его лицо снизу, делая черты резче, жёстче.

— Я полностью согласен с выводами князя и прогнозами аналитического центра, — сказал он спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась решимость. — Более того, я считаю, что они даже смягчили формулировки, дабы не повергнуть вас в шок.

Николай резко выпрямился в кресле, ударив ладонью по столу. Глаза его вспыхнули гневом, в котором, однако, больше было страха, чем злости.

— Я не верю в предстоящую войну! — воскликнул император, и голос его сорвался. Он сам испугался этого звука, кашлянул, заставил себя говорить тише.