Я посмотрела на Миладу.

— Твоя?

Девочка кивнула.

Я подошла на один шаг. Тихомир напрягся.

— Я положу на пол, хорошо? Ты сама возьмешь.

Милада снова кивнула.

Я опустилась на корточки, положила птицу перед ней и только тогда заметила ее правую руку.

Рукав платья чуть съехал.

На запястье был браслет. Тонкий, золотой, с маленькими красными камнями. Красивый. Слишком тяжелый для детской руки. И под ним, у края, темнела та самая полоса, которую я видела ночью.

Но сейчас я рассмотрела больше.

Это был не ожог.

Вернее, не только ожог.

Кожа вокруг браслета была повреждена ровными мелкими знаками. Они прятались в покраснении, но я узнала форму. Сдерживающая вязь. Очень старая. Не детская защита. Не украшение.

Подавление.

Пальцы у меня похолодели.

— Милада, браслет больно носить?

Девочка вся сжалась.

Тихомир резко дернул сестру к себе.

— Не трогайте ее!

— Я не трогаю.

— Вы смотрите!

— Потому что у нее повреждена кожа.

— Это не ваше дело.

— Если ребенку больно, это дело любого взрослого рядом.

Он побледнел от злости.

— Вы не взрослая рядом. Вы новая жена отца. Это не значит, что вы нам кто-то.

Витослав шагнул вперед.

— Княжич.

— Она не наша мать! — выкрикнул Тихомир. — И не будет!

В галерее стало очень тихо.

Милада прижала деревянную птицу к груди. Ее губы задрожали, но она не заплакала. Только смотрела на брата, будто боялась, что ему сейчас станет хуже, чем ей.

Я поднялась.

Каждое слово мальчика попало туда, где и так было больно. Но он был ребенком. Ребенком, который защищался всем, что имел.

— Я знаю, — сказала я.

Тихомир моргнул.

Он ждал оправданий. Обиды. Попытки понравиться. Приказа замолчать.

Я ничего этого не дала.

— Я не ваша мать, Тихомир. И не пришла занимать ее место.

— Тогда зачем вы пришли?

Вот теперь вопрос был настоящим.

Я могла бы сказать: меня выдали. Меня вынудили. Вашему отцу нужна моя кровь. Но дети не обязаны нести правду взрослых сделок.

— Потому что ваш дом позвал мой род на помощь, — ответила я.

— Мы вас не звали.

— Знаю.

Он сжал кулаки.

— Тогда уходите.

Витослав снова вмешался:

— Довольно.

Я подняла руку, останавливая его.

— Нет. Он имеет право так думать.

— Я не думаю. Я говорю.

— Тем более.

Тихомир смотрел на меня с таким напряжением, будто любое мое движение могло стать нападением.

Я отступила на шаг.

— Я не буду заставлять вас говорить со мной. Но если браслет Милады причиняет ей боль, это нужно показать лекарю.

— Лекарь знает.

— Тогда пусть посмотрит еще раз.

— Вы ничего здесь не решаете.

Это было сказано не как оскорбление, а как факт, который мальчик выучил у взрослых.

Я посмотрела на него спокойно.

— Возможно.

Милада вдруг тихо всхлипнула.

Не от боли. От страха перед тем, что разговор зашел слишком далеко.

Тихомир сразу обернулся к ней.

— Пойдем.

Он взял сестру за руку и повел мимо меня. Милада прошла рядом, почти не дыша. Когда она поравнялась со мной, брачная печать на моем запястье снова кольнула болью.

Ее браслет ответил слабым красным отблеском.

На миг.

Но я увидела.

И Витослав, кажется, тоже.

Дети ушли по галерее. Маленькая деревянная птица исчезла в ладонях Милады.

Я повернулась к начальнику стражи.

— Кто дал ей браслет?

— Это вопрос к лекарю.

— Нет. Это вопрос к тому, кто решил, что ребенку нужно носить на руке подавляющую вязь.

Он смотрел на меня без враждебности, но очень внимательно.

— Вы уверены в своих словах?

— Я выросла среди печатей, Витослав Ярец. Если я говорю «вязь», значит, это не царапина.

— Тогда вам лучше поговорить с князем.

— Он на совете.

— Значит, сначала с лекарем.

Лекарь нашелся не сразу.

Его покои располагались рядом с малой лечебницей, в крыле, где пахло травами, уксусом и горячим металлом. На полках стояли склянки, сухие пучки растений, чаши с мазями. У окна сидел невысокий мужчина с серебром в темных волосах и усталым лицом.

Он поднялся, когда мы вошли.

— Госпожа Веренская.

— Вы лекарь наследников?

— Савва Яровой. Служу дому Веренских шестнадцать лет.

— Тогда вы знаете, что у Милады повреждена кожа под браслетом.

Он посмотрел на Витослава.

— Я осматривал княжну утром.

— И?

— Легкое раздражение от металла. Детская кожа чувствительна.

Я медленно вдохнула.

— Это не раздражение.

Савва Яровой сложил руки перед собой.

— Простите, госпожа, но вы видели руку княжны несколько мгновений в коридоре.

— Достаточно, чтобы узнать сдерживающую вязь.

Тишина.

Слишком быстрая. Слишком полная.

Лекарь отвел взгляд первым.

— Такие выводы не стоит произносить без проверки.

— Проверьте.

— Я не могу снимать родовые украшения наследников без распоряжения князя.

— Украшение причиняет ей боль.

— Оно защищает ее.

— От чего?

Он сжал губы.

Витослав стоял у двери и не вмешивался. Но дверь он закрыл. Значит, разговор все-таки был не для коридора.

Я подошла к столу лекаря. На нем лежали записи, чистые бинты, маленький нож для трав. Все аккуратно. Человек, привыкший к порядку.

— Савва Яровой, я не пытаюсь спорить с вами из упрямства. Я знаю печати Острожских. Брачная чаша вчера приняла мою кровь именно потому, что защита детей повреждена. Если на руке Милады подавляющая вязь, ее пламя не лечат. Его давят.

Лекарь устало потер переносицу.

— Вы приехали вчера.

— А вы служите здесь шестнадцать лет. Значит, понимаете, когда вам задают правильный вопрос.

Он резко поднял на меня глаза.

В них не было злости.

Был страх.

— В этом доме правильные вопросы иногда вредят детям сильнее, чем молчание.

— Молчание уже им вредит.

— Вы не знаете, что было после смерти княгини Аурики.

— Так расскажите.

Он посмотрел на Витослава.

Начальник стражи ответил тихо:

— Я не слышал вопроса.

Савва усмехнулся без радости.

— Удобно.

— Редко, — сказал Витослав. — Но сейчас да.

Лекарь подошел к шкафу, достал маленькую банку с мазью, потом зачем-то поставил ее обратно. Его руки двигались слишком точно. Так люди удерживают себя от лишних слов.

— После гибели матери у княжны начались приступы страха, — сказал он наконец. — Пламя отвечало на любой резкий звук. На чужой голос. На открытый огонь. Она могла проснуться и поджечь занавески, волосы, собственную постель. Браслет снизил всплески.

— Кто его принес?

— Из сокровищницы.

— Кто распорядился?

— Совет.

— Князь знал?

Савва замолчал.

Ответ был ясен: либо знал не все, либо ему сказали не так.

— Князь многое решал в первые недели после смерти жены, — осторожно произнес лекарь. — Не все распоряжения проходили через него лично.

— Через кого?

— Госпожа Веренская...

— Через кого?

Савва посмотрел мне прямо в глаза.

— Через старшего советника Лавра Рогнедина.

Имя легло между нами тяжело.

Я запомнила его еще ночью. Вернее, запомнила не имя, а лицо мужчины в зале. Благородная осанка. Седина у висков. Спокойный взгляд человека, которому в этом доме разрешено слишком многое.

— Я хочу увидеть записи осмотров Милады, — сказала я.

— Это невозможно без разрешения князя.

— Тогда я попрошу разрешение.

— Попросите. Только сначала подумайте, как именно зададите вопрос.

— Почему?

Савва побледнел.

Он подошел ближе. Не угрожающе. Почти умоляюще.

— Потому что при детях нельзя произносить некоторые слова.

— Какие?

Он посмотрел на закрытую дверь, потом на мое запястье, где под рукавом скрывалась брачная печать.

— Особенно одно.

Я уже знала.