— Я сам пойду.

— Нет. Вы не знаете, что искать.

— Я знаю, как выглядит ребенок, которого усыпляли. А вы сейчас упадете через десять шагов.

— Радана...

— Я пойду с Саввой, — сказала она.

— Князь запретил вам выходить, — напомнил лекарь мне. — А мне нет. Пока.

Я села обратно.

Тело предало меня с оскорбительной честностью: ноги действительно дрожали.

Савва и Радана ушли.

Я осталась одна.

Не совсем одна. За дверью стояла стража. В соседней комнате слышались шаги служанки. Но внутри было пусто так, будто меня уже заперли глубже любого подземелья.

Я смотрела на платок Милады и пыталась не думать, что Лавр нашел самый точный удар.

Не просто подставить меня.

Связать подставу с доверием ребенка.

Если я начну бояться вещей, которые приносит Милада, он выиграет. Если Радомир начнет бояться моей близости к детям, он выиграет. Если Милада узнает, что через ее платок меня увели к сокровищнице, она снова замолчит так глубоко, что никто до нее не дойдет.

Дверь открылась без стука.

Вошел Радомир.

Один.

Я поднялась, но он жестом остановил.

— Сидите.

— Не начинайте.

— Я не приказываю.

— Звучит как приказ.

Он закрыл дверь и остался у нее.

Не подошел сразу.

— Савва сказал о платке.

— Уже?

— Он отправил Демьяна. Сам пошел к Миладе.

— Она...

— Жива. Спит. Савва проверяет.

Я выдохнула.

Только сейчас поняла, что все это время почти не дышала.

Радомир подошел к столу и посмотрел на серую ткань.

— Милада не виновата.

— Я знаю.

— Знаете или хотите знать?

Вопрос был жестким.

Я резко подняла голову.

— Осторожнее.

— Нет. Сейчас мне нужна правда, а не щадящие слова. Если есть хоть малейшая возможность, что через нее...

— Она принесла мне просьбу остаться. Не ловушку.

— Ловушку могли наложить после.

— Да. Но не она.

— Я не обвиняю ее.

— Тогда не говорите так, будто ее доверие снова стало уликой.

Он замолчал.

И сам понял.

Медленно выдохнул и провел рукой по лицу.

— Вы правы.

Я смотрела на него, не ожидая этих слов.

Он сел напротив. Впервые за вечер выглядел не князем, а человеком, который несколько часов держит на руках сразу слишком много обломков: дети, жена, власть, мертвая первая жена, подделанная подпись, родовая печать, Лавр.

— Я боюсь, — сказал он.

Тихо.

Так просто, что я не сразу поняла смысл.

— За детей?

— За них. За то, что Лавр снова окажется на шаг впереди. За то, что каждая правда, которую мы открываем, ранит их сильнее.

Он посмотрел на меня.

— И за вас.

Сердце ударило неровно.

Я не хотела, чтобы эти слова что-то значили.

Но они значили.

— Вы не верите мне до конца, — сказала я.

— Нет.

Он не стал лгать.

Я едва не отвернулась.

— Но я не верю и уликам, которые слишком красиво легли против вас, — продолжил он. — И не отдам вас совету, пока не узнаю, кто вел вас в сокровищницу.

— Это расчет?

— Да.

Я сжала пальцы.

— Спасибо за нежность.

— И не только расчет.

Тишина стала другой.

Я не смотрела на него несколько мгновений. Потому что если бы посмотрела сразу, он бы увидел слишком много.

— Тогда что еще?

— Вина.

— За что именно? Список уже длинный.

Он принял удар.

— За то, что из-за моей брачной чаши вашу кровь могли взять. За то, что вы оказались в этом доме без правды. За то, что даже сейчас я не могу просто сказать: верю вам, и этого достаточно.

— Почему не можете?

— Потому что этого недостаточно. Не для совета. Не для детей. Не для вас. Если я сейчас скажу только «верю» и не докажу подставу, Лавр назовет вас женщиной, которая ослепила дракона. А детей заставят платить за мое ослепление.

Логично.

Снова логично.

Как же я устала от логики, которая болит.

— Что вы будете делать завтра?

— Требовать полной проверки. Подлинность крови, следы сонной вязи, доступ к вашим покоям, пропавшая чаша, ночная стража.

— Лавр потребует заключения.

— Да.

— И если совет поддержит?

Радомир посмотрел прямо.

— Я возьму ответственность на себя.

— Что это значит?

— Что до завершения проверки вы остаетесь под моей защитой. Если потребуется — в моих покоях или в северном крыле, куда совет не имеет доступа без моего разрешения.

— Вы хотите спрятать меня у себя?

— Я хочу, чтобы вас не увели в подземную комнату под видом защиты рода.

— А дети?

— Их переведут ближе к моим покоям. Витослав усилит охрану.

Я молчала.

Он понял.

— Вы не хотите идти в мое крыло.

— Я не хочу выглядеть женщиной, которая после обвинения прячется за мужем.

— А я не хочу найти вас утром в камере совета.

Мы смотрели друг на друга через стол.

— Радомир, — сказала я наконец, — если я соглашусь, это будет не потому, что вы приказали.

— Я знаю.

— А потому, что сейчас главное — не моя гордость.

— Знаю.

— И если вы хоть раз используете это, чтобы ограничить меня без причины...

— Вы скажете мне, что я снова путаю защиту с удобством.

— Нет. Я сделаю хуже.

— Что?

— Перестану объяснять.

Он смотрел на меня долго.

Потом кивнул.

— Принято.

В дверь постучали.

Савва вошел вместе с Раданой. Оба выглядели напряженными, но не испуганными.

— Милада спит, — сказал лекарь. — Следов сонной вязи на ней нет. Но проход рядом с детским крылом открывали еще раз после ее возвращения.

— Кто? — спросил Радомир.

— Пока не знаем, — ответила Радана. — Но на панели с той стороны была нитка. Черная. Не детская.

Она положила на стол крошечный обрывок.

Черная шелковая нить.

Я вспомнила Кларису в темно-синем платье. Лавра с темными перчатками. Слугу, который мог пройти везде. Сколько людей носили черное в доме красных драконов?

Слишком много.

Савва добавил:

— И еще. На платке была не просто сонная пропитка. Там след пепельной связки. Очень слабый. Его активировали не у вас в комнате, а заранее.

— Через что? — спросила я.

— Через кровь, — ответил он.

— Мою?

— Да. Но не сегодняшнюю.

Все посмотрели на брачную печать на моем запястье.

Радомир сказал:

— Брачная чаша.

Слова прозвучали уже не как предположение.

Как направление удара.

И тогда я вспомнила сон.

Подпись пеплом.

Красный зал.

Каменная чаша.

— Я знаю, откуда начали, — сказала я.

Радомир поднял взгляд.

— Откуда?

— Из Зала Первого Пламени. Кто-то не просто взял мою кровь из чаши. Он оставил там связь. Поэтому меня вели не коридорами. Меня вели через нашу брачную печать.

Савва медленно сел на край кресла.

— Это возможно.

— И если связь еще там, — продолжила я, — завтра на совете Лавр сможет снова дернуть ее. Не чтобы увести меня. Чтобы заставить печать отозваться при всех.

Радомир побледнел.

— Тогда они увидят, что ваша кровь реагирует на повреждение сокровищницы.

— И решат, что я опасна.

Он поднялся.

— Витослава.

— Сейчас? — спросил Савва.

— Сейчас.

Я тоже встала.

Савва тут же повернулся ко мне.

— Нет.

— Я должна видеть чашу.

— Вы должны лечь.

— Савва, если завтра эта связь сработает при совете, меня уведут. И тогда вы сможете сколько угодно говорить, что предупреждали.

Радомир посмотрел на меня.

Я ждала приказа.

Он сказал:

— Пойдете рядом со мной. Медленно. Без крови. Без печатей, пока я не скажу.

— Пока я сама не решу, что можно, — поправила я.

Он сжал челюсть.

Потом кивнул.

— Хорошо.

И именно это «хорошо» вдруг оказалось важнее всех красивых слов, которых он так и не умел говорить.

Мы вышли из комнаты вчетвером: Радомир, я, Савва и Радана. У двери присоединился Витослав, вызванный Демьяном.