— Нет?

— Пока не проверены следы на полу и печати, лучше не нарушать положение тела. Мы не знаем, где именно она стояла во время повреждения.

Слова разумные.

Опять.

Я вдруг поняла: Лавр не хочет, чтобы я села не из жестокости. Он хочет, чтобы все видели меня стоящей посреди зала, с кровью на руке, напротив разбитой печати.

Как картину.

Как готовый приговор.

— Витослав, — сказал Радомир, — стул.

Лавр чуть опустил глаза.

— Князь...

— Она сядет.

Витослав принес стул сам. Поставил не у стены, не рядом с советниками, а в стороне от печати, где пол уже проверил взглядом. Савва подошел и, не спрашивая разрешения у Лавра, взял меня за локоть.

— Медленно.

Я села.

Только тогда поняла, как сильно дрожат ноги.

Радомир встал между мной и столом с поврежденной печатью. Не закрывая меня полностью, но уже не позволяя смотреть на меня как на выставленную улику.

— Что произошло? — спросил он.

Ответил не Лавр.

Один из стражников, высокий мужчина с короткой бородой.

— На третьей ночной смене сработала тихая тревога сокровищницы. Не общая. Только внутренняя. Мы пришли через северный вход. Дверь была открыта. Госпожа стояла у печати. Кровь уже была на камне.

— Вы видели, как она касалась печати?

Стражник замялся.

— Нет, князь. Мы вошли, когда повреждение уже было.

— Она говорила?

— Нет. Стояла молча.

— Сопротивлялась?

— Нет.

— Что держала в руках?

— Ничего.

Лавр мягко добавил:

— Кровь, однако, была ее.

— Вы проверили? — спросил Радомир.

— Предварительно, — ответил старший жрец, выступая вперед. — Печать откликнулась на род Острожских.

— На род, — сказал Радомир. — Не на Ясению лично.

Жрец поджал губы.

— В замке нет другого представителя этого рода.

— В замке есть ее кровь, оставленная в брачной чаше.

Тишина стала острее.

Я подняла голову.

Брачная чаша.

Он сказал это раньше меня.

Лавр посмотрел на Радомира внимательно.

— Князь, брачная чаша заперта в Зале Первого Пламени.

— После того, как старший советник настоял использовать старую чашу для обряда.

— Потому что этого требовала древняя формула.

— Формула, в которой уже нашли ошибку.

Лавр не ответил сразу.

Он умел чувствовать, где спорить опасно.

— Сейчас речь не о старой чаше, — сказал он наконец. — Речь о том, что госпожа Веренская оказалась в сокровищнице ночью, без сопровождения, без памяти и рядом с разрушенной родовой печатью. Мы обязаны защитить наследников и дом.

— От кого? — спросила я.

Все повернулись ко мне.

Голос был тише, чем я хотела, но не сломался.

— От женщины, которая даже не знает, как сюда пришла? Или от того, кто смог провести ее сюда мимо вашей стражи?

Лавр склонил голову.

— Иногда опасность действует не через волю человека.

Смысл был ясен.

Я могла быть не преступницей. Я могла быть орудием.

Еще удобнее.

— Вы хотите сказать, что мной управляли?

— Я говорю, что ваша кровь связана с поврежденными печатями наследников, брачной чашей и теперь с сокровищницей. Влияние могло быть взаимным. Возможно, вы не желали вреда.

— Как милосердно.

— Я стараюсь быть справедливым.

— Нет. Вы стараетесь оставить мне только два выбора: виновна сознательно или опасна невольно.

На лице Лавра появилась тень сожаления.

— А третий?

— Меня подставили.

— Кто?

— Вы.

В зале стало так тихо, что я услышала, как Савва резко втянул воздух.

Радомир не шелохнулся.

Лавр посмотрел на меня без злости. Только устало.

— Госпожа Веренская, ваши обвинения становятся все прямее и все менее доказательными.

— Ваши ловушки тоже.

— Я не стану отвечать на оскорбление.

— Конечно. Вы же предпочитаете отвечать документом.

Радомир сказал:

— Достаточно.

Не мне.

Всем.

Он повернулся к жрецу.

— Что повреждено?

Жрец подошел к постаменту. На нем лежала широкая круглая пластина из красного камня. По ней шли трещины, но не хаотичные. Они расходились от одного края, там, где виднелось темное пятно крови.

— Внешний слой родовой защиты сокровищницы, — сказал жрец. — Не ядро. Но если бы действие продолжалось, мог пострадать доступ к хранилищам наследников.

— Каким хранилищам?

— Личным вещам рода. Детским клятвенным предметам. Чашам первого пламени.

— Чаша первого пламени здесь? — спросила я.

Жрец резко посмотрел на меня.

— Вам это неизвестно?

— Мне многое неизвестно. Поэтому я спрашиваю.

Радомир ответил сам:

— Здесь хранятся старые родовые чаши. Но брачная чаша после обряда должна быть в Зале Первого Пламени.

— Должна, — повторила я.

Витослав уже вышел из сокровищницы и вернулся с лицом, которое мне не понравилось.

— Князь.

Радомир посмотрел на него.

— Говори.

— Ниша старых чаш вскрыта. Одна отсутствует.

Жрец побледнел.

— Это невозможно.

— Тогда сходите и убедитесь, — сказал Витослав.

Радомир не отвел взгляда от Лавра.

— Какая чаша?

— По описи нужно проверить, — ответил начальник стражи. — Но пустая ниша отмечена знаком брачных обрядов.

Я медленно закрыла глаза.

Вот он.

Настоящий удар.

Меня нашли с кровью у поврежденной печати.

И одновременно исчезла чаша, через которую можно было снять мою кровь и кровь Радомира.

Если Лавр захочет, он скажет, что я пыталась получить доступ к чаше, чтобы управлять родовыми подписями. Если будет мягче — что моя кровь сама потянулась к старой связи. В любом случае я становилась угрозой не только детям, но и власти Радомира.

— Обыскать мои покои, — сказала я.

Савва резко повернулся.

— Что?

— Обыскать сейчас. Пока кто-то не успел подложить то, что не успел раньше.

Лавр поднял брови.

— Вы сами просите об обыске?

— Да.

— Это разумно, — сказал он. — Хотя, возможно, болезненно.

— Не притворяйтесь, что вам больно.

— Я говорю о вашем положении.

— Мое положение с первого дня здесь было удобнее всем, кроме меня.

Радомир произнес:

— Витослав. Обыск проводят ваши люди. Радана присутствует. Савва — с госпожой Веренской. Лавр, вы остаетесь здесь.

— Князь, как старший советник я обязан...

— Вы остаетесь здесь.

В голосе Радомира не было пламени.

Именно поэтому спорить никто не стал.

Меня перевели в малую комнату рядом с сокровищницей. Не заперли. Но у двери встали двое людей Витослава. Савва промыл рану на моей ладони, нашел тонкий порез у основания пальца и нахмурился так, будто порез лично его оскорбил.

— Это не вы сделали, — сказал он тихо.

— Почему?

— Угол неудобный. Так режут, когда берут кровь у спящего человека или у того, кто не сопротивляется.

— Я могла быть в трансе.

— Могли. Но тогда рана была бы глубже или неровнее. Здесь точный прокол и короткий срез. Кто-то знал, сколько нужно.

Я смотрела на белую ткань, которая краснела под его пальцами.

— Сколько времени прошло?

— Час. Может быть, меньше.

— То есть меня могли привести сюда уже после того, как взяли кровь.

— Могли.

— А идти я могла сама?

Савва не ответил сразу.

— Если использовали сонную вязь или пепельную связь — да. Тело идет. Разум спит или видит навязанный сон.

Я вспомнила красный зал из сна.

Каменную чашу.

Серую подпись.

— Меня вели через брачную печать.

Савва поднял глаза.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я видела чашу. Не сокровищницу. Не коридор. Чашу. И подпись Радомира, которая писала сама себя пеплом.

Лекарь молчал.

— Скажите, что это бред от потери сил.

— Не скажу.

— Жаль.

Он перевязал ладонь.

— Князь должен знать.

— Знаю.

— Вы часто говорите «знаю» так, будто вам от этого легче.